Так, документально прослеженная история Курто (который в соответствующем рассказе совершает деяния, посильные разве что вервольфу, если не вампиру!) гораздо скромнее. На самом деле о нем только и известно, что это был приметный вожак свирепствовавших вокруг Парижа стай. Стаи эти действительно стали серьезной проблемой, от их клыков регулярно погибали не только домашние животные, но и люди, тем не менее все имена, обстоятельства нападений и описания попыток поймать его в ловушку представляют собой «реконструкции» XIX–XX вв. В реальности несколько объединившихся стай удалось заманить в Париж и запереть внутри городских стен примерно так, как это описывает Сетон-Томпсон; но после этого их перебили без особого труда и без жертв, причем нет упоминаний, что какой-то из вожаков был опознан как Курто.
История Жеводанского зверя, наоборот, даже более трагична и загадочна, чем следует из рассказа. До сих пор существуют сомнения, волк ли это был: сравнение с гиеной промелькнуло даже у Сетона-Томпсона, а в некоторых версиях фигурируют и более необычные звери. Тем не менее все события, фигурирующие в рассказе «Зверь», тоже являются достоянием художественной литературы. Единственный достоверный факт — множественные и отчаянно свирепые нападения (впрочем, их жертвами в основном становились женщины и подростки: взрослых мужчин, в том числе вооруженных, La Bête тоже атаковал регулярно, но им, как правило, удавалось отбиться). О реальности всего остального — «оборотничьей» предыстории, мести человеческому роду, гибели галантного Руссильона, драматической финальной охоты — говорить не приходится. Достаточно сказать, что эта «финальная охота» на самом деле оказалась не последней: после того, как был убит огромный свирепый волк (волк ли?), всем казавшийся (или даже в самом деле являвшийся) Жеводанским зверем (или одним из них), нападения прервались на несколько месяцев, а потом возобновились. И только через два года удалось добыть второго зверя (столь же могучего и еще более странного): вот его-то гибель действительно прервала цепь убийств.
История двух «последних ирландских волков» довольно точно следует канве, изложенной в ирландской исторической литературе, правда, относящейся не к XVII в., а к XVIII–XIX вв. Этот хронологический сбой довольно многозначителен, так как, согласно официальным хроникам, последний волк в Ирландии пал много позже, в 1758 г., атакованный сворой ирландских волкодавов, принадлежавших некому доктору Ватсону (!), — судя по имени, одному из «проклятых англичан». Можно предположить, что переадресование этого подвига Рори и Патрику призвано замаскировать подробности, неприятные для ирландского патриотизма. Впрочем, Сетон-Томпсон в этом уж точно не виноват.
Любопытно, что могучие псы Рори не очень-то похожи на ту породу, которую сейчас называют ирландским волкодавом, а вот в одном из эпизодов рассказа «Зверь», действие которого происходит во Франции XVIII в., фигурирует именно она.
Что касается истории малютки Мари, то она тоже зафиксирована современниками — и тоже выглядит в сохранившихся документах не так, как в литературном изложении.
Но повторимся: Сетона-Томпсона мы ценим не за его исторические изыскания (тем более в Старом Свете, в далеких Франции и Ирландии), а как писателя-натуралиста. Поэтому цикл «Исторические волки» сохраняет свою ценность вне зависимости от того, что происходило в реальной действительности.
Курто, король волков
Это история Курто, прозванного королем волков; Курто Великого, самодержавно и тиранически управлявшего Центральной Францией; неукротимого Курто, чья ярость могла обратить в бегство тысячу человек; свирепого Курто, три долгих многоснежных зимы державшего в осаде Париж. Волка, который заставил короля Карла в жалком страхе отсиживаться под защитой замковых стен. Волка, для которого человечина сделалась такой же привычной пищей, как говяжья кость для дворового пса.
То были дни, когда Божья десница тяжко легла на землю Франции. Английские войска, обуреваемые жаждой разрушения, терзали Нормандию; Бургундия, Бретань, Люксембург и Прованс оставались под началом собственной феодальной знати, не признававшей верховенства королевской короны. Безвластие, голод и мор царили в истощенной стране. Крестьяне, лишенные защиты, гибли, как лесная дичь, а богатейшие пашни зарастали травой, годами не ведая плуга.