Рычание стихло. Лишь поскуливание еще продолжало звучать — но и оно понемногу начало напоминать детский плач.
Тогда женщина все так же осторожно обняла своего ребенка и, прижимая его к себе, со слезами проговорила: «Мари! Дорогая моя! Неужели ты не узнаешь свою маму?»
Девочка-волчонок затрепетала в ее объятиях, затем всхлипнула уже совсем по-человечески, раздвинула спадающую на глаза завесу спутанных волос — и с криком «Мама, мама!» Мари прижалась к материнской груди[58].