Мимо пролетела черная бабочка, и Ян узнал, что это траурница или, выражаясь научным языком, Vanessa antiopa, и эта конкретная особь, должно быть, пережила спячку, поскольку появилась так рано по весне. А еще — что это прекрасное создание является великолепным завершением эволюции черно-коричневых волосатых гусениц.
Высоко в небесах пролетел сизый голубь, неся большой пук ниток, и Ян услышал рассказ о величественных гнездовьях голубей на далеком юге и о регулярных миграциях этих птиц, вызванных не чем иным, как потребностью в пище. Он слушал о перелетах на север, где эти птицы собирали парусные — или крылатые — орешки со ржавых вязов в Канаде; о миграции в августе на рисовые поля Каролины; о паломничестве голубей в долину Миссисипи, где на берег реки падают буковые орехи и желуди…
О, каким же это утро оказалось наполненным, богатым на события! Казалось, все перевернулось с ног на голову. Пока Ян и незнакомец шли вдоль холма, поросшего соснами, две большие птицы снялись с земли и с шумом пронеслись меж деревьев.
— Это воротничковые рябчики. Фермеры называют их просто рябчиками. Эта парочка живет тут неподалеку. Они прилетают на этот берег за ягодами гаультерии.
И Ян тут же поспешил нарвать и попробовать этих ягод. Он набил карманы ароматными ягодами и прочими съедобными растениями и жевал их по дороге.
Во время пути они услыхали далекую, слабую барабанную дробь.
— Что это? — с тревогой спросил Ян.
Незнакомец прислушался и ответил:
— Ты только что видел эту птицу. Самец рябчика подает знак подруге.
Нечто похожее на воробья из ранних воспоминаний Яна стало чибисом из книг. Певчие птицы, замеченные у ручья, в тот день превратились в американского певчего воробья, личинкоеда-свистуна, бурого короткоклювого дрозда. Красные и белые триллиумы, собачий зуб, клейтония, эпигея ползучая — все они впервые получили имена и стали ему настоящими друзьями, вместо того чтобы оставаться прекрасными, но туманными и вгоняющими в уныние загадками.
Незнакомец тоже подобрел, и его грубоватое лицо сияло: он нашел в Яне родственную душу, терзаемую жаждой познания. Он сам был таким в юности и теперь почитал за честь избавить мальчика от тех страданий, которые ему довелось испытать самому. Его уважение к Яну было неподдельным, а сам Ян впитывал каждое его слово. Ничто из услышанного не было им впоследствии забыто. Он, казалось, попал в страну грез, поскольку постиг наконец величайшее благо на земле — сострадание: всеобъемлющее, разумное, понимающее сострадание.
Это весеннее утро Ян считал впоследствии началом новой эры в своем сознании — не в воспоминаниях, поскольку они относились к прошлому, но именно в сознании, в его настоящем.
И ярче всего, сильнее всего в этой новой эре ощущался даже не суровый странник с мягкими манерами, не новые птицы и растения, но запах гаультерии.
Запах запечатлелся в памяти лучше, чем все остальное, он делал все прошедшее реальным. Индейцы знали о таком воздействии запахов: многие из них в свое время находили запахи, которые вызывали в воображении счастливейшие из моментов жизни, и хранили их в специальной сумке для лекарственных растений. Пригоршня сосновой хвои, грудка мускуса, кусочек еловой смолы были дороги им, поскольку возвращали в мир грез, в наилучшие, самые счастливые воспоминания.
И именно эти верования стали одной из первых мишеней для глупых белых людей, претендующих на то, чтобы просвещать краснокожих дикарей. Белые в своем невежестве объявили знания о запахах полным вздором, в то время как ученые мужи давно постигли эти простые истины.
Ян понятия не имел, что случайно раскрыл секрет индейской сумки с лекарствами. Но впоследствии он часто вызывал в памяти этот чудесный день, используя «лекарство» — эту естественную, простую магию запаха гаультерии.
За то утро Ян узнал и пережил больше, чем смог бы выразить словами, и, может быть, поэтому совершил один из самых глупых поступков в своей жизни, который, вероятно, выставил его в дурном свете перед незнакомцем.
Это случилось уже после полудня. Они слишком задержались: незнакомец рассказывал о разнообразных вещах, которые хранил дома, а затем наконец признался, что должен идти.
— Что ж, пока, паренек. Надеюсь, мы еще увидимся.
Он протянул руку. Ян пылко пожал ее, но в голове его бурлило слишком много мыслей и чувств; вдобавок его неуверенность в себе и застенчивость были слишком сильны, и он не ответил на завуалированное предложение незнакомца. Таким образом, они расстались, не узнав ни имени, ни адреса друг друга.