Наконец Бонэми добился своего, и она не стала сопротивляться, когда он взял ее на руки и осмотрел рану — небольшую, но глубокую и очень болезненную. Старший смотритель промыл рану антисептиком и заклеил пластырем. Джинни еще немного постонала, а затем притихла. Когда Бонэми вышел, она на свой обезьяний манер попросила его остаться, жалобно подвывая: «Эр-р, э-рр». Но он должен был вернуться в контору.
Наутро ей не стало лучше, к тому же она содрала пластырь. «Плохая Джинни, плохая», — отругал ее Бонэми. Она прикрыла глаза лапой и позволила наложить новый пластырь, но тут же принялась сдирать его, как только смотритель повернулся спиной. Он снова бранил ее до тех пор, пока вид у Джинни не стал виноватым или же испуганным. Однако, когда он в следующий раз зашел в вольер, пластыря на месте опять не было.
Теперь Бонэми приходил проведать ее по два раза в день, но она все так же стонала в своем углу, прижав лапу к животу. Когда он гладил ее, Джинни радовалась и тихонько подвывала «Эр-р, эр-р». Однако рана ее никак не заживала, а наоборот, опухла, воспалилась и временами кровоточила, и с каждым днем обезьяне становилось все хуже. Это была невыносимая сцена, когда Джинни, не прекращая стонать, прижималась к Бонэми всем телом и на свой обезьяний манер просила его остаться. Но она не подпускала к себе никого другого, и смотритель ломал голову над тем, как совместить заботу о ней с другими своими обязанностями. Наконец он нашел выход. Хозяин заявил, что Бонэми «сам обезумел», однако тот не отказался от своей идеи. Он взял Джинни на руки и отнес к себе в контору, а она, как ребенок, обхватила лапами его шею. Бонэми усадил обезьяну в кресло и укутал в шаль, и она, не отрывая глаз, смотрела, как он работает за столом. Она казалась почти довольной, но время от времени снова принималась со стонами подвывать: «Эр-р, эр-р». Тогда он протягивал руку и гладил ее по голове. Поворчав немного, она успокаивалась.
Но каждый раз, когда ему приходилось выйти куда-то по делам, душераздирающая сцена повторялась. Бонэми чувствовал себя виноватым и постарался переложить на других всю работу за пределами кабинета. Это было крайне неудобно, но он уже понимал, что Джинни долго не протянет, и не хотел лишний раз огорчать свою любимицу. Обычно он делал три перерыва в работе, чтобы немного перекусить, но это означало бы еще три невыносимых сцены в день, и в конце концов еду ему начали приносить прямо в кабинет.
Через несколько дней стало окончательно ясно, что Джинни умирает. Она не могла больше сидеть, ее карие глаза уже не следили за стрелкой часов, которая казалась ей живой, и уже не радовалась, как прежде, когда Бонэми заговаривал с ней. Тогда он повесил для нее маленький гамак рядом со столом. Там Джинни могла лежать, смотреть на него и окликать, когда он забывал про нее. Иногда Бонэми слегка раскачивал гамак, чтобы доставить ей удовольствие. Он должен был вести бухгалтерию зверинца, но ей не нравилось, когда он занимался подсчетами и не смотрел на нее. В конце концов он привык работать, положив левую руку ей на голову. Одну лапу Джинни по-прежнему прижимала к ране, а другой цеплялась за его пальцы.
Однажды вечером он покормил Джинни жидким супом, который она еще могла есть, накрыл одеялом и уже собрался уходить, но она застонала так жалобно, словно ужасно боялась остаться одна. Она бесконечно повторяла свое «Эр-р, эр-р», так что Бонэми решил переночевать в кабинете и послал служителя за другим одеялом. Однако ему так и не удалось уснуть. Около девяти вечера, когда Джинни лежала в гамаке, цепляясь лапой за его руку, а сам Бонэми тем временем пытался свести счета, она вдруг снова начала подвывать, но низким и слабым, совершенно больным голосом.
Он говорил с ней, и она держала его за руку, но теперь этого было недостаточно. Ей требовалось что-то еще. Бонэми наклонился к ней, ласково погладил и спросил: «Что с тобой, Джинни?»
Она с неожиданной силой ухватилась за его руки и прижала к своей груди, а потом вздрогнула всем телом, затихла — и Бонэми понял, что Джинни умерла.
Он был сильным человеком. Многие считали его грубияном, но когда он рассказывал мне эту историю, слезы текли по его щекам.
«Я похоронил ее в укромном уголке, где лежали другие наши любимцы, — добавил он. — Вкопал в головах столбик, приколотил к нему ровную тиковую дощечку и написал на ней: „Джинни — лучшая из всех обезьян, которые у меня были“. Только закончив работу, я понял, что это была доска от дорожной клетки, в которой к нам привезли малютку Джинни, и на обратной стороне до сих пор сохранились крупные буквы: „ОПАСНО“».