Женщина-медведь
Это короткое, очень поэтическое повествование — один из поздних рассказов Сетона-Томпсона. Он, на тот момент давно признанный патриарх литературы, анималистической живописи, природоохранной деятельности и, как бы теперь сказали, экологической педагогики, уже переселился из Канады в США и основал знаменитый «Сетоновский поселок», существующий по сей день. В этом крайне необычном центре одновременно располагались, не мешая друг другу, лагерь подготовки бойскаутов, научно-исследовательский институт и так называемый «Колледж индейской мудрости», куда принимали не только индейцев.
И в тренировочном лагере, и в колледже после занятий часто зачитывались вслух новые, еще не опубликованные литературные произведения основателя «Сетоновского поселка». В 1935 г. там впервые прозвучал рассказ «Женщина-медведь».
Мне по душе стародавняя индейская манера говорить не о «волчицах» или «медведицах», а о «женщинах-волках» и «женщинах-медведях»; конечно, краснокожие немного ближе нас к изначальным мыслям о родстве всего сущего.
Хотел бы я осмелиться рассказать о любовном свидании медведей, о тяжеловесных ласках, о невообразимой близости на склоне горы, которые я снова вижу в своих воспоминаниях. Звучное ворчание, ярость, угроза, иступленный восторг — я не знаю, что это было. Я чувствовал лишь напряжение, эмоции, страстное желание, животное начало двух громадных тел, тускло освещенных в лесном сумраке; и звуки — любовные похлопывания, быть может, но похлопывания, которые наверняка раздавили бы менее крепкое создание, и все же безразлично обойденные вниманием.
И когда луна умирает и рождается снова, мы замечаем, если оказываемся под кронами деревьев, одинокие следы большого медведя, ушедшего прочь, и чуть меньшие, ведущие вниз по склону.
Взгляните на этот огромный отпечаток лапы: пятки, пальцы ног, но редко след от когтей. Редко — пока мы не наткнемся на расколотое бревно, на исцарапанное дерево.
Взгляните на протоптанную тропинку от муравейника до озера; от хлева до улья; от мышиного гнезда до хлебного поля; от загона для овец до яблони; от рыбной заводи до черничника; от виноградной лозы до термитника — причудливую, размашистую, скрытную, небрежную, но всегда направленную к цели. Еда, еда, единственное острое желание!
И растущее с каждой новой луной.
Рассеянная, довольная, преображенная, одинокая, невидящая, неприглядная, земная. Одинокая, одинокая и с радостью остающаяся одинокой, словно Агарь, бредущая в преддверии своего самого главного события.
О, божественный яд; о, святые муки; что было болью и страданием, станет воскрешением и славой!
О, благословенный, давно забытый экстаз, что зарождает жизнь!
О, крошечный предвестник великого деяния!
О, трижды священная молитва неописуемого!
Я слышал ночью, как она фыркала, принюхиваясь к ветру.
Я видел витой зигзаг следов ее округлых пальцев в лесу и, думаю, узнал дерево, которое она отметила, хотя не знаю, почему она отметила именно его.
О, громадная женщина-медведь, кто подсказал тебе, что зима близко?
И что в шаге развязка, которая превратит твой свинец в золото?
Огромная поваленная сосна, изрытый берег, случайно вырванный куст, изморозь над снегом, ореол необычайного, замерзающее дыхание — все, все это шепот преданий.
О, я видел их и немного научился читать.
Древнее письменности, древнее речи этот безмолвный шепот.
Случилось Главное — чудесное событие, которому нет цены. Так же было, когда наш мир отделился от солнца.
Снежно-белые покои блаженства выбраны, и весь свинец превратился в золото. Если бы наши глаза смогли увидеть сияние, горящий нимб вокруг перевернутого пня! Дикие существа различают и считывают эти знаки; лоси поворачивают прочь; охотящийся волк в молчании скользит мимо, сверкая глазами; пичуги замирают, пугаются и держатся в стороне.
Это сияние писали художники средневековья на своих холстах.
Но громадный пень скрывает свои вести; молва гонцов с верхушки сосны еще не прозвучала; ожидание.