Поначалу его логовом, и вполне просторным, служил бочонок для сбивания масла, но Джек быстро перерос все стадии — бочонок для масла, ящик для гвоздей, бочка для муки, нефтяной баррель. Теперь он стал шестидесятигаллонным медведем размером с бочонок бургундского, хотя свое последнее логово, огромную круглую деревянную пещеру, он заполнил бы еще не скоро.
Фермерский постоялый двор находился там, где дубовые рощи предгорьев Сьерры перетекали в золотые равнины Сакраменто. Природа усыпала эту местность ворохом чудесных даров: все вокруг стояло, усыпанное цветами, деревья ломились от фруктов, хватало и солнца, и тени, расстилались пастбища, поросшие сухой травой, мчались бурные реки, журчали ручьи — и все это в одном месте. Вид разнообразили огромные деревья, а на востоке восхитительно пушистый покров сосен плавно перетекал в синие скалы Сьерры. Позади дома протекала благородная горная река, теперь уже грязная, скованная плотиной и шлюзом, но это был все тот же ручей, который начинался из родника на мрачном склоне старого Таллака.
Со всех сторон здесь цвели жизнь и красота, и все же люди с ранчо были отборными подлецами. Увидев их в этом окружении, любой начал бы сомневаться в том, что «человек — царь природы». Даже в городских трущобах водилось меньше подобного сброда, и Джек, окажись его разум способен на подобные вещи, наверно, относился бы к двуногим все хуже по мере того, как лучше их узнавал.
Долей его была жестокость, а ненависть рождалась в ответ. Почти единственной забавной штучкой, которую Джек еще выкидывал, оставалось поглощение пива. Он очень любил пиво, и бездельники из таверны частенько давали ему бутылку, чтобы поглядеть, как искусно он избавится от оплетки и вытащит пробку. Как только бутылка стреляла, Джек брал ее лапами, переворачивал и выпивал все пиво до последней капли.
Монотонное течение его жизни изредка разнообразилось собачьими боями. Мучители Джека притаскивали своих псов для медвежьей охоты, чтобы «опробовать их на детеныше». Мужчинам и собакам такой спорт очень нравился, но после Джек научился достойно их встречать. Поначалу он в бешенстве бросался на ближайшего соперника, пока его не останавливал рывок цепи и он оказывался полностью открыт для атаки второй собаки с тыла. Но прошел месяц или два, и его метод полностью изменился. Джек научился спокойно сидеть перед своей шестидесятигаллонной бочкой и тихо наблюдать, как вокруг него беснуются собаки. Он демонстрировал полное невнимание к ним и не двигался, даже если они подбирались совсем близко, пока они не «кучковались» — то есть не собирались в одном месте. Тогда он набрасывался на них. Собаки, которые находились позади, неизбежно отскакивали в последнюю очередь и мешали увернуться передним; таким образом, Джек успевал как следует зацепить по крайней мере одну собаку, а то и больше, и развлечение утратило популярность.
Когда Джеку исполнилось полтора года и он достиг половины своего взрослого роста, произошло ничем не объяснимое событие. Джек заслужил славу «опасного», потому что одним ударом искалечил одного человека и почти убил дурачка-пьянчужку, который вызвался побороться с ним.
Вскоре после этого безобидный, но совершенно никчемный овцепас, который болтался у таверны, сильно напился и задел нескольких дуэлянтов — горячих голов. Те решили: раз уж у него нет оружия, то стоит поколотить его всласть, а не наделать в нем дырок, согласно их обычному кодексу. Овцепас, которого звали Фако Тампико, бросился к двери и выбежал в темноту. Его преследователи выпили даже больше, чем он, но, твердо решив довести безобразие до конца, помчались за ним, так что Фако обогнул дом и выскочил во двор. Пока горцы разыскивали свою жертву, у них хватало ума держаться подальше от гризли, но они так и не нашли Фако. Тогда они взяли факелы и, убедившись, что во дворе его нет, успокоились, решив, что он упал в реку, текущую за амбаром, и, без сомнения, утонул. Отпустив по этому поводу пару грубых шуток, они вернулись в дом. Горцы прошли мимо логова гризли, и свет их фонарей огоньками отразился в его глазах. Ранним утром повар, только приступая к работе, услышал во дворе странные звуки. Они раздавались из медвежьего логова.
— Эй, ты, подвинься! — сказал кто-то сонным голосом, а затем раздалось низкое недовольное ворчание.
Повар подошел так близко, насколько осмелился, и заглянул внутрь. И тот же сонный голос повторил:
— Эй, чего толкаешься, каррамба!