Пока Гринго бушевал, встало солнце, и его лучи пробились сквозь щелочки в двери — и тогда он решил обратить всю мощь на нее. Дверь была плоской, не за что ухватиться, но Гринго колотил ее лапами и грыз, пока она не начала поддаваться, доска за доской. С завершающим хрустом Джек пробил в ней дыру — и снова оказался на свободе.
Люди прочли эту историю, словно ее кто-то напечатал, даже лучше: обломки досок не могли солгать, след, ведущий в ловушку и из нее, принадлежал большому медведю с забавным круглым, как от гвоздя, шрамом на передней лапе, а бревна внутри, там, где были изгрызены, свидетельствовали о том, что у него сломан зуб.
— В этот раз мы его поймали, но он слишком много о нас знает. Ну и ладно, еще посмотрим.
Так что они продолжили попытки и поймали его снова — на мед, соблазну которого он не мог сопротивляться. Но наутро они нашли лишь пролом в ловушке.
Брат Педро знал человека, который ловил медведей, и вспомнил с его слов, что нужно делать дверь скорее плотной, чтобы не проникал свет, чем крепкой, и они проконопатили дверь снаружи рубероидом. Но Гринго уже знал, что представляют собой ловушки. Он не ломал дверь, сквозь которую не мог видеть, но просовывал под нее лапу и поднимал, когда заканчивал с приманкой. Так он озадачивал охотников и насмехался над их ловушками. Затем Келлиан сделал так, чтобы дверь опускалась в глубокую канавку — и чтобы медведь не мог в нее и когтя просунуть. Но к тому моменту уже похолодало. В Сьерре лежал глубокий снег. Следы медведя исчезли.
Гринго улегся в зимнюю спячку.
XIII. Канал, который становится все глубже
Апрель предложил высокогорным снегам Сьерры вернуться в материнское лоно моря. Калифорнийские зеленые дятлы шумно и радостно ругались между собой. Они думали, что спорят о тех желудях, которые остались на складе среди коры Большого Дуба, но на самом деле радовались тому, что живы. Этот протестующий крик был для них как музыка для певца, как торжествующий звон колоколов для нас, — громкий шум, призванный показать, как им хорошо. Олени прыгали, куропатки гудели, бушевали грозы — все кругом полнилось оглушительным восторгом.
Келлиан и Бонами вернулись к поискам гризли.
— Пора бы ему выйти, а в лощинах достаточно снега, чтобы его выследить.
Они приготовились к долгой охоте. Взяли мед для приманки, большие стальные капканы с крокодильими челюстями и ружья. Починили ловушку из бревен, со временем ставшую еще лучше, снарядили новой приманкой, и в нее угодили несколько черных медведей. Но Гринго, если и был где-то рядом, научился избегать ее.
А он был рядом, и люди вскоре об этом узнали. Зимняя спячка закончилась. Они нашли на снегу след с круглым шрамом, но неподалеку, чуть впереди, виднелись следы другого, меньшего по размеру медведя.
— Взгляни-ка. — Келлиан указал на небольшой след. — Сейчас сезон спаривания, у Гринго медовый месяц. — И он прошел немного по их совместной тропе, не для того чтобы найти их, а просто чтобы знать, чем они занимаются.
Келлиан следил за ними несколько раз, прошагал довольно много миль, и след рассказал ему много всякого. Вот след третьего медведя. Вот признаки боя, а тут говорится о том, что соперник убрался восвояси, а пара отправилась дальше. Однажды след привел его туда, где, вдалеке от суровых холмов, большой медведь устроил любовный пир: там лежала наполовину обглоданная туша бычка, и предательская земля рассказала охотнику все о той борьбе, которая предшествовала пиру. Словно желая показать силу, медведь ухватил бычка за нос и какое-то время держал его — об этом говорила утоптанная земля, — борющегося, мычащего; без сомнения, музыка предназначалась для ушей прекрасной дамы. Потом Гринго решил, что пора уложить его своими стальными лапами.