На рассвете появились они — люди, спокойные, пусть и бледные. В ловушку вели гигантские следы со знакомыми шрамами, дверь опустилась, сквозь полутьму они разглядели меховую гору, заполнившую ловушку, — и гора спала крепким сном.
Крепкие веревки, мощные цепи, стальные обручи — все было под рукой, вместе с хлороформом, на случай, если медведь проснется слишком быстро. С огромнейшим трудом они сковали его через отверстия в крыше, связали — передние лапы к шее, затем шею, грудь и задние лапы, а цепи прикрепили к бревнам. Потом, подняв дверь, люди вытащили его наружу — не лошадьми, те отказались приближаться к ловушке, но с помощью лебедки и рычагов. И, опасаясь, что сон окажется смертельным, медведю дали прийти в себя.
Скованный, даже дважды, обезумевший, взбешенный, бессильный — какими словами можно описать то, как чувствовал себя павший Монарх? Его уложили на салазки, и шесть лошадей на длинной цепи тянули его этап за этапом к равнине, к железной дороге. Его кормили, чтобы он выжил. Большой паровой кран поднял медведя, и бревно, и цепи на платформу; бессильную фигуру накрыли брезентом. Мотор зафырчал, дернул и повез короля гризли вдаль от древних гор.
И они привезли его, урожденного Монарха, в большой город, в цепях. Посадили в клетку — не просто крепкую, как для льва, а в три раза крепче, и едва только веревка ослабла, гигант натянул цепи.
— Он вырвался! — раздался крик, армия смотрителей и сторожей ринулась врассыпную. Только двое, невысокий человек со спокойным взглядом и великан-горец, продолжали стоять твердо — и Монарх остался на месте.
Свободный от оков, но в клетке, он ходил из стороны в сторону, затем обрушил всю свою мощь на трехгранные стальные прутья и измял клетку так, что в ней едва ли остался хоть один прямой угол. В какой-то момент он наверняка вырвался бы. Тогда люди перетащили пленника в другую, которую не сломал бы и слон, но она стояла на земле, и спустя час огромный зверь вырыл в земле пещеру и скрылся с глаз, пока поток воды из шланга, направленный в клетку, не заполнил яму и не заставил медведя выйти. Тогда его перевели в третью клетку, сделанную специально для него: твердый каменный пол, толстые прутья толщиной в два дюйма, длиной в девять футов, которые потом загибались и тянулись еще на пять. Монарх обошел их, затем, поднявшись во весь свой могучий рост, рванул эти нерушимые решетки, согнул и одним сильным движением повернул их в гнездах так, что пятифутовые копья обратились вверх, и тогда прыгнул, пытаясь вскарабкаться. Удержали медведя только пики и пылающие головешки в дюжине безжалостных рук. Смотрители следили за ним днем и ночью, пока не изготовили более крепкую, непробиваемую клетку — сверху сталь, снизу камень.
Непокоренный, он тихо расхаживал внутри, пробовал каждый прут, изучал каждый угол, искал любую трещинку в каменном полу и в конце концов нашел шестидюймовое сосновое бревно — единственный кусок дерева в решетке. Бревно было обито железом, но выступало из «доспехов» на один дюйм. Когтем можно было достать дерево, и тогда медведь улегся на бок и скреб — скреб весь день, пока рядом не оказалась целая гора стружки, а бревно не похудело наполовину; но крестовины остались, и когда Монарх нажал своим могучим плечом, оно ни на волос не поддалось. Последняя надежда исчезла, и огромный медведь сполз на пол клетки, спрятал нос в лапах и всхлипнул — длинно и тяжело, это был голос животного, но означал он то же самое, что у сломленных духом людей: что ушла надежда и ушла жизнь. Смотрители принесли пищу в обычное время, но медведь не шевельнулся. Они поставили ее на пол. Однако к утру она осталась нетронутой. Медведь лежал, как раньше, в прежней позе — огромная фигура на полу. Всхлипы сменились периодическими тихими стонами.
Прошло два дня. Нетронутая пища портилась на солнце. На третий день Монарх все еще лежал на животе, спрятав огромную морду под могучей лапой. Нельзя было увидеть его глаза — только едва заметно колыхалась грудь.
— Он умирает, — сказал один из служителей. — Не доживет до завтра.
— Пошлите за Келлианом, — сказал второй.