Вожак благородной стаи, лежал сытый на пригретой солнышком пыли тёплого бугорка, щурился в солнечных лучах и, казалось, ждал меня. В довольстве он слегка улыбался, собирая уголки пасти в складочки, расслаблял все мускулы крупного тела. Я опустился рядом с ним на корточки и провёл рукой по толстошёрстой коричневой шкуре от остроухой головы по широкой спине — вольный зверь милостиво разрешил себя разик погладить, дружелюбно понюхав моё колено.
Мы с ним долго разговаривали. И ему, сытому зверю это нравилось. Он медленно моргал в полудрёме. Ему хотелось бы, чтобы мой голос продолжал шевелиться рядом. Он был бы непрочь, чтобы я растянулся рядом на пригорке, расслабил все четыре лапы и отдохнул. Возможно и я был бы непрочь. Но я поднялся на две ноги, отряхнул пыль и пошёл в тот мир, где дома, где люди, в темноту незаметно подбиравшегося тучками с моря раннего и неожиданно пасмурного вечера.
Мои пальцы сами набрали код на входной двери. Привычным когда-то жестом я открыл нужную створку электрощита и, покалывая пальцы о бетонную крошку, нащупал в пыли припрятанный запасной ключ. На уровне замка моя — когда-то моя — дверь белели наклеенные крест-накрест узкие бумажки. Так закон давал мне понять, что я уже вне его послушных стад. Махом ладони я порвал белые бумажные ленты в синих печатях закона, отпер дверь и замер, прислушиваясь. Пахло теплой пылью. На кухне звонко, как в пещере, падали капли из забытого неплотно закрытым крана. Я сделал восемь давным-давно подсознательно считанных-пересчитанных шагов, оказался в нужной комнате и щёлкнул выключателем. К окнам сразу прислонилась лицом любопытная чернота.
В комнате ничего не изменилось. Самое главное — фото на стене висело. И, наверное, мужчина и женщина на фотографии ждали, что я приду. Попрощаться. Они смотрели на меня. Я коснулся их лиц, кончиками пальцев провёл по гладкой стеклянной поверхности — и успокоился, почувствовал усталость и насыщенность. Всё и все остались по ту сторону прозрачной стеклянной стены. Можно было уходить, покидать, уплывать.
Далеко зазвенел выброшенный в окно ключ. Сжал зубы замок захлопнувшейся двери. День человеческих прощаний умер.
Глава 34. Уничтожение хищничков
В те сутки насильной прикованности наручниками к трубе в каком-то подвале я отказался от человеческой реальности и жил в океане — охотился и свободно плавал. Я только разминал мускулы, чтобы не затекали — труба проходила низко. По нужде меня не водили, и я старался мочиться подальше в сторону, насколько мне позволяли труба и наручники. Я не пускал никакого осознания унижения в свои мысли — а те, кто меня поймали, хотели меня именно унизить. Неверный расчёт — тот, кто готовиться к неизбежной схватке за жизнь не может чувствовать себя униженным, чтобы с ним не происходило.
Потом меня допрашивал какой-то уродец. Говорил:
— Не дёргайся. Ты попался, — и ещё что-то, какие-то надменные человеческие слова.
Знал бы он, кому это говорит. Добыча возомнила о себе лишнего и набралась наглости угрожать настоящему хищнику. Неужели то, как я убил тех первых троих, ни о чём не говорило этим напыщенным дуракам? Полное отсутствие чутья и понимания своего места в мире.
Добыча, рождённая добычей, не способна перейти в разряд хищников. Никогда. Единственное, что ей доступно — войти в стайку мелких ненастоящих хищничков. Немало таких стаек, кланчиков, бандочек, прайдиков бродит вокруг да около бесчисленного человеческого стада. Я, пока жил в человеческой шкуре, постоянно ощущал их присутствие. Они всегда ищут, где ухватить что-нибудь, всегда готовы добить ослабевшего, загрызть беззащитного. В толкучке вокруг падали они могут куснуть другого такого же хищничка за лапу, поскалить клычки, визгливо рыкнуть — и потому уверены в своей кровожадности и отчаянности. Некоторые из хищничков даже мнят, что пасут людские стада. Но у них тоненьки шейки, легко ломающиеся с одного удара. Хищнички — такая же добыча, как и всякая другая, не лучше и не хуже во всеобщем поголовье, да только никогда этого не понимают, пыжась от самовыдуманной исключительности. Но превосходство настоящего хищника оставалось на моей стороне.
И я воплотил это превосходство — умертвил всех, кто мне мешал и угрожал. Помню, как мне понравился тогда запах крови убитых. Именно тем понравился тот запах крови врага, что так пах теперь тихий и безопасный враг. Тогда — или чуть раньше, или чуть позже — я понял, кажется, почему люди могут убивать не для того, чтобы съесть.
Пули мне тоже очень понравились в тот раз. Пули — крошечные кусочки металла — вылетали, повинуясь нажатиям на крючок пальца моей руки, то есть, повинуясь моей воле. Верные мне, как продолжение моих собственных рук, кончиков пальцев, пули проникали в тела врагов на большой скорости и безвозвратно разрушали эти тела. Мне нравилось такое послушание. Я с удовольствием и совершенно ясно представлял себе, как пули пронзают ткани, мускулы, дырявят лёгкие, сердца, желудки, а потом всё заливает кровь из обрывков артерий. Приятно такое представлять про врагов.
Пули вполне компенсировали неразвитость моего тела. Но хищнички очень любят наращивать себе мускулы. Там, в службе безопасности компании мне пришлось тащить в кабинет три грузных мёртвых тела. Зачем они себя так откармливали? Чтобы мне тяжелей было их волочь? Масса тела очень мало влияет на возможность выжить в воздушной среде.
Я прекрасно понимал, что по моим следам бросятся, подвывая от страха и подбадривая друг друга. Пусть себе. Охота мне не внове. Если на меня охотятся, то и я охочусь.
Служба безопасности компании доказывала, что не зря ела свой кусок упавший со стола хозяев — после охоты вычислила меня почти сразу же и взяла. А когда я ушёл из ее щупалец в её офисе, служба безопасности, конечно же, наплевала на мою предупреждающую — кровью на белой стене — записку и вознамеривалась действовать подобно загоняющей добычу стае бойких хищничков. И вскоре первые из стаи попытались вцепиться в мой бок.
На даче, где я жил тогда, меня ожидала засада. Еле-еле получилось увернуться от первой пули. Моя кровь быстро заходила по жилам, разнося гормоны возбуждения и обострения чувств и движений. Тот, который стрелял в меня, наверняка пребывал в уверенности, что его засада удалась, что я в ловушке и пропал. Он просто ждал, что я покорно позволю ему себя убить. Тихая ярость поднялась во мне ядовито-жёлтой волной. Настоящий хищник вышел из спокойного меня, расправил мускулы и начала вести мое тело без участия моего сознания. Я перебил засаду почти инстинктивно. Тяжело для тела, но весело для подсознания. Сознание не участвовало, лишь фиксировало результат.
В конце концов я не мог не разобраться с главным хищничком. Или умереть. Смерть не слишком меня беспокоила, я уже приготовился к ней. В океане. И на суше.
Хищнику сподручней резать или душить, но почему-то мне чаще выпадало стрелять. Такое уж складывалось окружение. И охотясь на главного хищничка, я много стрелял. Перебил немало «случайно подвернувшихся». Но случайная смерть — миф, придуманный обречённой добычей. Тот, кто вкусно ест, просто должен быть готовым к тому, что судьба его откармливает кому-то или чему-то на съедение. Кто-то или что-то может сомкнуть челюсти на горле в любой момент. Щелчок зубов — и конец. А самого основного хищничка службы безопасности я всё же зарезал.
Когда после удачной охоты я въезжал в по-человечески родной мне город, в океане на меня собиралась обрушиться вторая волна нападающих змеев.
В океане охота на меня шла уже давным-давно. Первый из морских змеев, плывущих меня сожрать, находился по океанским меркам не так уж и далеко. И он уже не отвлекался ни на что, а равномерно отбрасывал назад могучим хвостом разделяющее нас расстояние. Я сосредоточился на том, чтобы поскорей отрастить свой средний боевой гребень, на самой макушке головобрюха.
Глава 35. Капли
Получеловеческий сон-кошмар прорвался ко мне той ночью. Мне снилось, как толстая, упругая, непобедимая сеть поймала меня в океане и надёжно опутала. Я напрягал в неимоверном усилии все мышцы тела, каждую жилку, чтобы освободиться — но был бессилен. Настолько бессилен, что рычал и плакал от унижения.