— Получается, так, — подтвердил он. Мартин содрогнулся от этой ужасной мысли.
Внезапно стало теплее. Призрачный туман, в котором они шагали, менял свои очертания, и с каждым шагом Зверя Мартину казалось, что он вот-вот увидит что-то знакомое, что-то далекое, но очень родное.
Туман словно превращался в стены, и в камин, и в огонь в камине. Мартин с удивлением смотрел на все это, пытаясь понять, где же он мог увидеть это раньше?
Мартин не заметил, откуда к нему подошла высокая женщина с некрасивым лицом и тусклыми волосами, связанными в тугой узел. В глазах ее сияла радость:
— Мартин, ты не помнишь меня? — спросила она, протягивая к нему руки.
Мартин неуверенно качнул головой, пристально вглядываясь в ее лицо.
— Конечно, ты ведь был совсем малышом, когда нас с тобой разлучили…
— Мартин? — Зверь повернул морду к своему наезднику и, вздрогнув, прибавил шаг. Человек сидел на его спине неестественно прямо, был бледнее тумана и смотрел вдаль невидящим взором.
— Я — твоя мама…
Мартин обрадовано улыбнулся. Конечно, он вспомнил все, вспомнил тот кошмар, который ему снился почти каждую ночь в Городе. Тогда он не видел, правда, ни одного лица, но теперь лицо его матери показалось ему знакомым, и чем дольше он смотрел на нее, тем лучше узнавал. Конечно, это она! Ее взгляд! Ее улыбка!
Он почувствовал себя в тепле, защищенным от всех напастей.
— Вспомнил, мой умница! — сказала женщина и сделала шаг вперед, собираясь обнять Мартина.
— А ну, не смей! — прорычал Зверь, переходя на рысь. Он знал, что Мартину будет больно ехать так с его покалеченной ногой, и очень надеялся на то, что эта боль отрезвит его. Впрочем, и на самого Зверя уже нахлынули воспоминания, но он сопротивлялся им как мог. Это лишь была ложь, ложь Топей, которые ядовитыми парами проникали в разум, ослабляли и забирали все, до чего могли дотянуться. Даже саму жизнь.
На Мартина повеяло холодом и его мать, обернувшись, вскрикнула. Прямо перед ним стояла Тварь. Черная, отвратительно гладкая, она сверкала алыми глазами и била себя по бокам длинным хвостом.
— Тваааарь… — выдохнул Мартин и спрыгнул со Зверя, не замечая боли в ноге.
Тот остановился.
— Где?
— Ты — Тварь, — сказал Мартин и занес меч над шеей Зверя. — Не тронь ее!
— Кого? — Зверь отпрыгнул назад, потому что Мартин твердо вознамерился проткнуть его мечом. — Кого, Мартин? МАРТИН?!
Бесполезно. Человек смотрел на своего друга и не узнавал его. Глаза юноши заволокла пелена, такая же бледная, как туман.
— Мама! — крикнул он, и прыгнул вперед, стараясь закрыть собой высокую худую женщину с высоким пучком на голове, — мама, беги!
Тварь нагло щерилась ему в лицо белоснежным оскалом. По всему дому кто-то разлил смолу, наверное, его мать пыталась защититься так. Но это было бесполезно. Лишь Мартин знал, чем можно уничтожить Тварь. Только сейчас так сложно сделать шаг. Ноги вязнут в густой черной жиже.
— Пошла прочь! — Мартин замахнулся мечом, — мама, уходи!
— Мартин, это опасно! — крикнула она, кидаясь к сыну. Тварь прыгнула в тот же момент, вцепившись Мартину в рукав. Не в ту руку, в которой он держал меч, и это было ее ошибкой…
— МАРТИН! ЭТО ОПАСНО! — рычал Зверь, пытаясь втащить человека обратно на тропу и увернуться от меча. Левое ухо пронзила острая боль, по шерсти змейками поползли струйки крови. — МАРТИН! ЭТО НЕПРАВДА! ЭТО ЛОЖЬ! ОЧНИСЬ!
— Бессмысленно, Хамфрод… — прошипело что-то, обвиваясь вокруг шеи и мешая дышать. — Хамфрод, бедный малыш, брошенный всеми… Такой одинокий и беззащитный… Помнишь своего старого учителя?
Да, Зверь помнил. Единственный волк, седой, как лунь, осмелившийся пойти наперекор обезумевшему Лесу и взять изгнанного волчонка под свою опеку. Они скрывались вместе… Пока могли.
— Убирайся туда, откуда пришел, — сквозь стиснутые зубы прорычал Зверь, перехватив руку Мартина покрепче, — я знаю, кто ты и что ты можешь…
— Это похвально, — прошипело нечто, усилив хватку, — но ты знаешь, что можешь ты?.. Ничего… Не уберег его тогда, малыш…
— Мама! — в бреду завопил Мартин. Тварь была такая цепкая и верткая, он никак не мог освободить руку и никак не мог ударить ее мечом. Только отсек темное ухо, тут же рассыпавшееся прахом. Тварь и не почувствовала боли. Конечно, они не же могут чувствовать ничего, кроме жажды убийства… И Мартин не простит себе, если не сможет защитить ее…
— Ты не простишь себе, что не смог уберечь его, никогда… Ты уже был не так уж и мал, чтобы помочь… Струсил? Убежал, спасая свою шкуру?
— Он сам говорил сделать так, — прохрипел Зверь, — он хотел спасти меня…
— А ты и рад был удрать, правда, Хамфрод? Он спасал тебя ради спасения твоего народа, но ты что-то не спешишь в герои. Вечно прячешься, вечно бежишь от опасности, пока другие умирают…
Зверь молчал, даже не пытаясь сопротивляться. Его имя, переводившееся с языка волков, как «предатель» было его позорным клеймом. О, Лес позаботился о том, чтобы отнять всю силу у прежних правителей. Вожаки были убиты, их сын объявлен вне закона, язык волков был под запретом, и даже ночь — время охоты, Лес отнял и отдал Тварям, дав им право убить любого, кто высунет нос из логова. Но одно слово знало каждое живое существо и каждое дерево. Единственное слово на волчьем языке, которое можно было произносить без страха. Хамфрод. Предатель всего волчьего рода.
— Я бы не стал убивать тебя, твои мучения доставляют мне огромное удовольствие… Но, вот твой друг… Он думает, что время пришло…
Послышался треск ткани. Человеку удалось вырвать рукав из клыков Зверя. Он поднял невидящий взгляд на своего друга и занес меч. Зверь, удерживаемый в плену своего разума, не мог шевельнуться. Обреченно и затравленно он смотрел на мрачную фигуру Мартина, но видел совсем другое. Видел, как он успел, а седой как лунь волк медленно исчезал в переплетениях ветвей. И выл, бесконечно выл, раздираемый на части.
Мартин смотрел в глаза Твари, внезапно ставшей недвижимой и не видел там страха. Только желание разорвать, уничтожить все живое. Он взмахнул мечом…
— Убей ее! Убей ее, сынок, — шептала ему мать, прижимаясь к его плечу. — Убей ее скорее… Спасссси меня…
Голос ее изменился, он перестал походить на человеческий. Шелест враждебного Леса и свист Тварей услышал в нем Мартин. Он посмотрел на свою мать. Она все так же прижималась к его плечу, но не была живой. Она говорила, но ее губы не шевелились, а взгляд застыл. Тогда Мартин снова обернулся к Твари.
У нее были янтарные глаза, и они смотрели с мольбой.
И, наконец, Мартин посмотрел на меч, которым ему предстояло нанести решающий удар. Меч не светился, он потускнел и покрылся ржавчиной.
— Тварь… — выдохнул Мартин, опуская меч и падая на колени сам. — Зверь, помоги мне… Я не смогу…
Он протянул перепачканную в грязи руку и наткнулся на шею Зверя. Зарылся пальцами в шерсть. Что-то теплое и липкое потекло по ним.
— Убей! — шипел кто-то рядом, но, оглянувшись, Мартин не увидел рядом своей матери.
— Не могу… — он моргнул. На секунду перед ним появился Зверь, который яростно говорил что-то в пустоту. Потом веки Мартина сомкнулись.
— Не надо проклятий… — прошептал он, прежде чем исчезнуть во тьме.
— Послушай ты, чем бы ты ни было, — говорил Зверь, тихо и медленно, но с нарастающей яростью в голосе, — я не был героем тогда. Не стану им и сейчас. Но я веду в наш мир настоящего героя, и пока он рядом со мной, у меня есть надежда. А пока у меня есть надежда, ты не смеешь тронуть меня. Слышишь? Ты не смеешь тронуть меня! НЕ СМЕЕШЬ!
Что-то захрипело у Зверя возле уха, потом хватка на его шее ослабла. Прыгнув к Мартину, неподвижно лежащему в стороне, Зверь накрыл его собой и подхватил зубами меч, который снова светился.
— Ты сгинешь в моих болотах, глупец… — прошипело нечто, — вы уже потеряли тропу, и только я держу вас над трясиной… Прощай, глупый Хамфрод. Прощай, слабый человек.
Прислушавшись, Зверь понял, что дух покинул их. Тяжело дыша, он вложил меч в ножны, висящие у Мартина на поясе и, взвалив себе на спину обмякшее человеческое тело, сделал рывок вперед. Топь отпускала очень неохотно, с противным чавкающим звуком. Для каждого шага требовалось больше сил, чем на весь пройденный путь.