Но Зверь ничем не выдавал, что слышит и понимает Мартина. Было очень странно смотреть на это могучее существо, так беспомощно распластавшееся на полу. На глаза Мартина навернулись слезы, но он решительно смахнул их рукой.
— Знаешь, раньше я часто ревел, по любому поводу. Когда меня обижали, или если что-то получалось не по-моему, или если боялся. В общем, вел себя, как девчонка… Впрочем, наверное и не каждая девчонка себя так глупо ведет. Скорее уж, как трусливый эгоистичный ребенок, — он зарылся пальцами в длинную серую шерсть на плече Зверя, — может я все еще такой же плакса, кто знает? Может ты меня и не смог научить настоящей отваге. Но над тобой реветь не буду, потому что это — как оплакивать мертвого. А ты живой. И будешь жить, потому что иначе все напрасно и по-другому быть не может! — Мартин наклонился к забинтованному уху Зверя. — Я не знаю, где ты сейчас, но я точно знаю, что здесь ты намного нужнее. Пожалуйста, возвращайся скорей.
Он поднялся и пару минут стоял неподвижно, прислушиваясь к дыханию Зверя, надеясь на чудо. На то, что Зверь, услышав его голос, очнется прямо сейчас, недоуменно покрутит головой и скажет что-нибудь серьезное и насмешливое. Но чуда не случилось. Сжав в кулаке рукоять меча, Мартин бесшумно, но решительно вышел из лачуги. На него устремилось две пары глаз и он с удивлением заметил, что даже во взгляде Динь мелькнула надежда. Тем тяжелее было отрицательно покачать головой на ее немой вопрос.
Волчица встала.
— Что же, на другое и рассчитывать не приходилось, — сказала она, хотя по голосу было слышно, что это неправда. — Идем, Аллайя, поможешь мне. А юноша, коли он так весел и бодр, пусть срежет себе трость с ближайшего куста и прогуляется по поселку. Нечего ему использовать твое плечо как подпорку, у тебя есть более важные дела, — сказав это, Динь вернулась в лачугу, ни на кого больше не глядя. Аллайя смущенно улыбнулась Мартину, словно извиняясь за грубость своей наставницы:
— Вечером, когда ударит гонг, все люди нашего поселка соберутся на ужин. Приходите, вам будет полезна и еда и компания…
— Аллайя! — послышался из глубины лачуги оклик, и девушка торопливо скрылась внутри.
Мартин прохромал к раскидистому кусту с жесткими ветками — одному из немногих растений, которое он успел здесь заметить, и мечом срезал прямую палку. Но на прогулку не пошел. Опираясь на трость, он доковылял до шатра Аллайи и весь день провел там, полируя и натачивая свой меч который, впрочем, сверкал так же ярко и был таким же острым, как и в первый день.
Но, когда прозвучал гулкий удар гонга, Мартин, повинуясь внезапному порыву поднялся, пристегнул меч и вышел наружу. Сначала он думал, что не поймет куда идти, но потом заметил, как люди группами направляются к одному и тому же зданию, выглядевшему куда массивнее и угрюмее, чем остальные дома этой местности.
Чувствуя жар неловкости, но без особого испуга, он пристроился в самый конец процессии, не испытывая особого желания быть замеченным, но и не противясь этому. Люди говорили между собой и смеялись, и Мартин, с болезненным любопытством, ни на секунду не забывая о неподвижном Звере, и все же остро осознавая жизнь вокруг, стал прислушиваться к этим разговорам.
Они были вовсе не так грубы, как разговоры в воровском логове, на которых вырос Мартин. В словах здесь чувствовался ум, а в интонациях — уважение к собеседникам. Даже активно жестикулирующий толстяк, быстро тараторивший что-то про свою недавнюю охоту на бурого оленя, замолчал, стоило лишь идущему рядом старику легонько тронуть его за плечо и, как Мартин с трудом расслышал, попросить говорить потише.
Девушки и женщины шли отдельной стайкой, смеясь и тоже обсуждая что-то свое, но их смех и движения были без фальшивых ужимок, которые Мартин замечал и у богатых городских дам в лучших лавках рынка, и у пропитых насквозь бродяжек, заглядывающих к ворам за недорогим, по меркам их чести, угощением. Да и вообще, сколько бы не вглядывался украдкой юноша в лица шедших людей — все они были честны и открыты.
Вскоре с Мартином поравнялась группа мужчин. Они были одеты во все серое, на плечах несли длинные луки и колчаны со стрелами. Один из них повернулся к Мартину, бросил взгляд на его меч и удивленно вскинул бровь, но ничего не сказал. Остальные юношу не заметили, увлеченные разговором. У самого Мартина эта мимолетная встреча вызвала двоякое чувство, но он решил не обращать на это внимание. Он уже переступал через порог и оглядывался вокруг.
Это был длинный и широкий пиршественный зал — другого названия Мартин не смог придумать. Вдоль стен крепились факелы, в дальнем углу горел очаг, такой огромный, каких юноша еще не видел. Над его огнем ютились подвешенные котелки, чайнички и другая кухонная посуда, от которой валил густой пар, пахнущий так вкусно, что Мартин мгновенно вспомнил, сколько он не ел. Люди шумели и грохотали стульями, усаживаясь за грубо сколоченный деревянный стол, начинавшийся у самого входа и заканчивающийся у очага. В попытках найти знакомое лицо, Мартин прищурился и через некоторое время выцепил-таки среди других фигур силуэт Аллайи — вместе с другими девушками она разносила суп в широких деревянных мисках. Она заметила его и, улыбнувшись, помахала свободной рукой. Мартин махнул в ответ и огляделся. Его, казалось, по-прежнему никто не замечал.
— Я не видела вас сегодня больше, — Аллайя поставила перед Мартином дымящуюся тарелку и уселась рядом, — что-то случилось? Как нога?
— Все в порядке, — заверил ее Мартин, плотоядно глядя на суп, — вы были правы, когда говорили Динь, что это лишь простой вывих… Кстати, где она, — он поднял голову, — как Зверь?
— Вам совсем не обязательно обращаться ко мне на «вы», — сказала Аллайя. — Динь скоро присоединится к трапезе, и если будут новости о вашем друге, вы узнаете о них первым.
— Тогда и ты можешь не обращаться ко мне так, — заметил Мартин, изобразив на лице улыбку. То, что в состоянии Зверя ничего не изменилось, отбило у него всякий аппетит, — кстати, что у него за рана?
— Не знаю, стоит ли вести такие разговоры за столом… — неуверенно начала Аллайя. Мартин перебил ее:
— Я не из впечатлительных.
— Хорошо… — девушка вздохнула. — У него отсечено ухо.
Мартин напряженно вцепился в ложку.
— Именно отсечено? Не оторвано или откушено?
Аллайя слишком понимающе покосилась на меч, который Мартин уже пожалел, что взял с собой, и осторожно подтвердила:
— Боюсь, что именно отсечено…
Мартин откинулся на спинку стула и замер с открытыми глазами. Какие-то неясные образы роились в его сознании, никак не желая складываться в целую картинку, но очень неприятные. Аллайя осторожно пододвинула к нему тарелку с супом.
— Пожалуйста, поешь…
— Аппетита нет, — вяло отмахнулся Мартин.
— Тогда мне придется накормить тебя насильно! — ее звонкий голосок прокатился по всему залу и впервые к Мартину стали обращаться заинтересованные взгляды. Сейчас ему хотелось этого меньше всего, поэтому он нехотя взял ложку и принялся за еду, совсем не чувствуя вкуса. Он не был вполне уверен в том, что Аллайя крикнула так громко не нарочно.
Внезапно, над его ухом раздался знакомый стрекот, и на стол, едва не угодив в тарелку с супом, шлепнулось рыжее тельце, тут же выпрямившееся и заинтересованно уставившееся прямо в лицо Мартину. Юноша вряд ли смог бы отличить эту белку от других, будь она в компании себе подобных, но сейчас он был уверен — это та самая, встретившая их у выхода из шатра.
— Не вздумай, — почти прошипела ей Аллайя, и тут же Мартин услышал взволнованно-восторженный голос:
— О, это и вправду вы? Я знаю, Трескач мне все рассказал! Вы прошли через Топи, а до этого пересекли весь Лес, сражались с ужасными чудовищами! Ваш друг в схватке погиб, а сами вы измучены и страшно изувечены! О, позвольте, позвольте пожать вам руку! — при этих словах что-то, больше похожее по силе на клешню краба, чем на ладонь, вцепилось в локоть Мартина и с энтузиазмом принялось его трясти. Мартин, ошеломленный таким напором, поднял голову. Над ним, сияя восторженной детской улыбкой, нависал светловолосый парень, такой худой, что Мартин, по сравнению с ним, мог показаться амбалом.