Несмотря на усталость, на свои переживания и на болезнь Зверя, Мартин не намерен был ни дня тратить напрасно. Прямо сейчас его охватила жажда действий, но не жгучая, как это бывает, когда кажется, что сил хватит на то, чтобы сдвинуть горы, а другая. Угрюмая. Когда ты с расчетливым упрямством готовишь себя к сложностям, которые раз за разом будут возникать в процессе обучения, к адскому труду, и все-таки ты намерен дойти до конца, чего бы это ни стоило.
Погода была под стать настроению юноши. Теплые дни остались позади вместе со вчерашним праздником. Теперь над скалами низко навис липкий серый туман, полностью скрыв собой чистые снежные вершины, а когда Мартин поднял голову, то увидел сплошную пелену темных туч.
Но даже в такие времена находился лучик света — это Мартин понял когда, подходя к конюшням, услышал голос Аллайи.
— Я сегодня с вами. Решила придти пораньше, чтобы покормить их. Мартин, а это тебе, — она достала из плетеной сумки, перекинутой через плечо что-то мягкое и серое, и протянула юноше. — Здесь скоро станет слишком холодно, твоя одежда не годится для гор.
Мартин принял подарок. Им оказалась плотная шерстяная туника, которую он тут же надел сверху на рубаху. Странно, туника не была тяжелой, да и не выглядела слишком теплой, но холодный ветер, который до этого донимал юношу, совсем перестал ощущаться.
— Спасибо, — поблагодарил он девушку.
— Так, пора начинать, — Аластор хлопнул в ладоши. Оказалось, что Аллайя уже вывела циринов в загон. С белоснежного Номина она не сводила восхищенного взгляда.
— Подойди-ка сюда, — Аластор поманил Мартина пальцем. — Конечно, если учесть, что твой цирин не признает упряжи, то тебе эти знания могут и не пригодиться. Но все-таки смотри сюда. Это, — он взял с ограды плоскую и широкую подушку из овчины, — потник. Кладется на спину, чуть внахлест на холку. Потом попону, потом седло. Затягиваешь этот ремень как можно туже, вот таааак… — Присев возле цирина, Аластор медленно выпрямляясь, потянул подпругу вверх, покраснев от натуги. Что-то треснуло. Сперва Мартину показалось, что это сломались ребра несчастного животного, но оказалось, это просто хрустнул камушек под ногой Аллайи, которая, приложив ладони к лицу, с явной опаской наблюдала за седловкой своей любимицы. Мартину же для обучения был предоставлен Гай.
— А если мы ему кости переломаем? — в свою очередь, затягивая подпругу, высказал он вопрос, который явно мучил и девушку. Аластор утер пот со лба:
— Ему — не переломаем. А себе можем, если седло слетит на полном скаку. Поэтому не женское это дело — ездить, — ворчливо-добродушно заметил он, кинув взгляд в сторону Аллайи. Та задорно фыркнула.
— А вот сейчас посмотрим, — сказала она, ставя ногу в стремя. — Давай наперегонки.
— Да нет, это несправедливо, — возразил Аластор, хотя и было видно, что предложение девушки пришлось ему по душе, — твоя Лунма молодая, а мой Гай старик. Понятно, кто выиграет…
— Ой, не лукавь, — Аллайя поерзала, удобнее устраиваясь, — стар, да удал. Твой Гай любому цирину в поселке фору даст, а то и дикому тоже…
— Все-то ты льстишь, — взлетая в седло, проворчал Аластор, — лишь бы обманом вовлечь двух стариков в нечестное соревнование и выиграть. Ладно. Мартин, ты останься здесь, а мы сделаем кружок по поселку. Посмотрим, чья возьмет. Ну, вперед! — гаркнул он басом.
— Вперед! — эхом откликнулась Аллайя, оба цирина сорвались с места и исчезли в клубах пыли. Мартин, положив руку на шею Номину, следил за удаляющимися силуэтами, невольно улыбаясь. Вдруг он почувствовал, как его подхватывают за тунику зубами. Прежде чем юноша успел понять, что происходит, он уже сидел на спине своего цирина. Еще мгновение, и Номин сорвался с места, явно собираясь стать лидером в гонке, в которую его даже не приглашали.
Все мысли Мартина немедленно свелись к одной — как бы ни упасть. Побелевшими от напряжения пальцами он вцепился в жесткую гриву, почти зарывшись в нее лицом и, при каждом такте галопа отрываясь от бычьей спины существа, молил только об одном — чтобы потом приземлиться обратно на нее. Ему страшно было даже представить, что случится, если на такой скорости он рухнет на землю. Никакого удовольствия от езды, которое часто описывалось в книгах, Мартин не испытывал и пейзажами наслаждаться тоже не мог. Единственное, что он видел — это сплошную карусель из домов, лиц, гор. Потом на секунду мелькнули встревоженные лица Аллайи и Аластора — Номин все-таки нагнал их. Потом цирин остановился, словно налетев на невидимую преграду, и тут Мартин уже не смог удержаться. Выпустив гриву, напоследок больно порезавшую ему пальцы, он кувыркнулся через голову цирина и приложился плечом о камень. Послышался стук копыт и взволнованные крики:
— Мартин? Мартин, как ты? — Аластор рывком поднял юношу на ноги и потряс его, — ты цел?
В ответ на это Мартин промычал что-то невразумительное, поскольку он сам еще не мог понять, цел он или нет. Номин невозмутимо пожевывал какую-то травинку возле ограды. К Мартину, с ваткой смоченной горько пахнущим отваром подлетела Аллайя и принялась стирать кровь со ссадины на лбу.
— Ты с ума сошел?! — начал возмущаться Аластор, как только понял, что с юношей более-менее все в порядке. — Ездить галопом! На неоседланном цирине! На второй день занятий, когда ты и рысью-то еще двигаешься как мешок с картошкой!
Мартин снова неопределенно промычал что-то, на этот раз — с явным оттенком недовольства. Его совсем не устраивало сравнение с картошкой в присутствии Аллайи.
— Он сам. Хочешь, верь — хочешь, нет, — проговорил юноша сквозь стиснутые зубы и сдавленно зашипел. Отвар сильно обжег ссадину. — Сам закинул меня себе на спину и понесся.
Аластор хотел возразить что-то, но замолчал, вспомнив, как вчера цирин действительно сам помог своему всаднику забраться к себе на спину.
— Ну, допустим… — согласился он. — Тогда больше никаких гонок!
— И, кстати, я пришла второй, — убирая склянку с отваром в плетеную сумку, заметила Аллайя.
— Это просто потому что ты — легче, — проворчал Аластор, — хватит. Начинаем заниматься серьезно.
И они действительно начали заниматься серьезно.
Каждое утро Мартина теперь начиналось с того, что он, наспех позавтракав и осведомившись о Звере, состояние которого, к сожалению, не улучшалось, вместе с Аластором уходил к колодцу, где они обливались холодной водой. Разумеется, сначала Мартин сопротивлялся этому, пытаясь доказать Аластору, что в этот дождливый месяц он не нуждается в дополнительной поливке. Однако поспорить с бывалым охотником и воином, державшим в своем железном кулаке всю поселковую жизнь, было не так-то просто, и поэтому Мартину не оставалось ничего другого, кроме как находить в утренних обливаниях хоть какую-нибудь радость.
Потом они вместе шли к конюшне, где их ждала Аллайя. Аластор со всей присущей ему решимостью взялся за обучение Мартина верховой езде, и в загоне они проводили все время до обеда. Аллайе, хоть она и была более опытной наездницей, тоже приходилось нелегко. Закончив с азами, Аластор стал обучать молодых людей настоящему искусству держаться в седле при любых обстоятельствах, будь то прыжки через высокие каменные ограды, или взбесившийся цирин, или настоящий поединок, где было место и внезапным рывкам, и резким поворотам, и другим верховым маневрам. Так как цирин Мартина не признавал седла и узды, управляться с ним было в разы сложнее, чем с любым другим, но Аластор замечал, что юноша, прошедший такую верховую школу, сможет удержаться даже на спине у лютоклыка. Что Мартин проверять совсем не хотел.
Потом следовал короткий перерыв на обед в шумной трапезной, среди уже знакомых Мартину людей. Он чувствовал разительное отличие между воровской шайкой и поселенцами, и всей душой был благодарен им за это. Мартина никто здесь не притеснял за слабость и бледность городского жителя — двух своих качеств, которых юноша очень стеснялся. Никто не велел «заткнуть щенку пасть», когда он присоединялся к чьему-то разговору и высказывал свое мнение. Более того, к нему порой прислушивались, а если и указывали на ошибки, то делали это несравненно мягче, чем Бран или Рид, и поправки эти давались исключительно по делу, а не потому что слова Мартина задевали чье-то самолюбие. Но, не смотря на все это, Мартин не стал более болтлив. Только молчание его теперь было другим. Раньше он молчал, потому что презирал низкие разговоры грубыми пьяными голосами о наживе, о девках и о каком-то неведомом Кодексе, имевшем весьма двусмысленные представления о чести. Теперь он молчал, потому что ему было что слушать. И когда он задавал вопросы, он видел, что людям они нравятся, что они не считают их глупыми вопросами сопливого юнца и действительно с интересом дают ответы и вступают в спор. В общем, среди своих многочисленных друзей, которых он не всех-то и знал по именам, Мартин расцветал душой.