А заботы о его физическом расцвете продолжались после обеда, когда они, взяв тяжеленные (тяжелее, чем меч, данный Мартину Судьбой), мечи, шли с Аластором и Лансом на ровную каменистую площадку, снова и снова отрабатывая удары, блоки, сбивы и отводы, до тех пор, пока под не прекращающимся дождем от их тел не начинал валить пар. Порой Аластор вызывал кого-нибудь из них на поединок с собой и обрушивал на ученика шквал ударов, сопровождая их советами по защите и нападению.
— Искусство — в простоте! — кричал он, — чем проще движения, которые вы совершаете мечом, тем они эффективнее и тем меньше вы устаете. Но у вас всегда должен быть какой-то особенный ход, козырь в рукаве! И ваша победа зависит лишь от того, насколько вовремя вы разыграете этот козырь, и насколько выгодным он окажется! Вот скажи мне, Мартин, — выдохнул он, делая резкий выпад в сторону юноши, от которого тот едва успел увернуться, — какой твой козырь в сражении, допустим, с лютоклыком?
Мартин, которому очень тяжело было думать и сражаться, пропустил довольно болезненный рубящий удар, и едва сдержался от того, чтобы не сжать больную руку здоровой.
— Вот мой козырь в сражении с тобой, Мартин — неожиданный вопрос! — торжествующе проревел Аластор. — Использовать можно не только меч! Удар щитом по пальцам или сгибу локтя, нож, вонзенный под дых, горящая ветка, которой ты ткнул в лицо противнику, горсть песка в глаза — все это ваши козыри, которые помогут одержать верх в сражении.
— По-моему, все это — слегка нечестно… — проговорил Ланс. Он в одиночестве отрабатывал движения руки, пока Мартин, уже почти задыхаясь, сражался с Аластором.
Охотник насмешливо изогнул бровь:
— Нечестно? Мальчик мой, речь не идет о красоте турнира, речь идет о крови войны. В сражении всякое понятие нечестности исчезает — слишком многое стоит на кону. Твоя жизнь, мир для твоих близких и свобода твоего народа — о какой честности может идти речь? Пытаясь выставиться благородным перед врагом, ты можешь предать своих друзей! И если тебе нужно победить — сделай это любой ценой. Милость для проигравшего и пленного. В поединке же вы оба равны и оба знаете, на что идете! Вот так! Выше руку, иначе я снесу тебе нос!
— Иногда мне кажется, что он — слегка сумасшедший, — шептал Ланс, когда юноши покидали тренировочное поле. Трескач, к тому времени обычно уже возвращавшийся из дневной разведки, искал угощение в широких карманах рубахи. Мартин молчал. Он уже сражался с настоящими врагами, он помнил, что такое — когда между тобой и смертью только острое лезвие меча, и он хорошо понимал, что пытается сказать Аластор. Но объяснять это Лансу не пытался. И вообще верил в то, что этому юноше никогда не придется понять истинного значения слов старого охотника.
После уроков фехтования Мартин ужинал, еще раз справлялся про Зверя у Аллайи или Динь, если та считала нужным посетить трапезную, и шел спать. Дни не казались ему тяжелыми, напротив, тренировки до изнеможения позволяли выгнать из головы все тревожные мысли. Только ела, грызла все-таки тоска по Зверю, который все так же неподвижно лежал в лачуге Динь, безразличный к шуму дождя над своей головой и к успехам своего друга, которого он так часто спасал от опасностей. И тогда он шел в кузню, и наблюдал там за работой могучих мужчин и думал, что любой удар их молота разом положил бы искуснейшего в фехтовании воина. Иногда ему давали подержать зажатый в щипцах кусок железа, а один раз он сам, от начала и до конца выковал нож, который кузнец позволил забрать с собой. Нож этот, конечно, не шел ни в какое сравнение с легендарным мечом Судьбы, но был остер, надежен и готов к бою.
Или еще мог он в свободное время, когда Аластор уходил на совет или охоту, взять Номина и поехать к озеру, в котором рыбаки ловили рыбу. Там он вместе с ними чинил пропитанные солью жесткие сети из волос цирина, и вместе со всеми сердито шипел, когда нить резала палец, и начинало щипать руку от попавшей в рану соли.
Кроме того, Аластор заставлял Мартина не пропускать ни одного возвращения охотников из Дикоземья, и вместе с ними юноша свежевал и разделывал туши огромными ножами, и слушал правдивые и не очень рассказы о том, что лежит далеко за пределами земель поселка, а еще в преддверии большой осенней охоты пара старых добытчиков взялась обучать Мартина стрельбе из лука и метанию лассо.
Во всех этих делах его обычно сопровождал Ланс, которому, по словам Аластора, тоже не мешало бы перестать быть наивным ребенком. А вот Аллайя появлялась только на уроках по езде и в трапезной, и то не всегда — порой кто-нибудь из девушек относил еду в лачугу Динь, где они обе проводили время сутками — в эти дождливые дни у целительниц было полно работы, да и знать Аллайя должна была больше всех остальных жителей поселка, о чем Динь не уставала ей напоминать и нагружала девушку учебой так, что ни на что другое времени у нее почти не оставалось.
Иногда самые крепкие и сильные мужчины совершали вылазки в рощицу, находящуюся неподалеку. Дерево в горном поселке было редкостью и ценилось больше, чем золото. Печи топили углем, которого в шахтах добывали более чем достаточно, дома строились из камня, но каркасы кроватей, изготовление посуды все равно требовали затрат дерева, пускай, даже и малых. Кроме того, с дровосеками уходили и женщины. Пока раздавались гулкие удары топоров, они искали ягоды, грибы и съестные коренья. Здесь же бродили и Динь с Аллайей в поисках целебных трав.
Мартин и Ланс же помогали прибывшим распилить дерево на чурки, а опилками набивали мешки — ими потом покрывали полы денников в конюшнях, по крайней мере — насколько хватало, потом использовали песок.
Конечно, все эти заботы не давали Мартину забыть о Звере, но все-таки они отвлекали от грустных мыслей, особенно — когда с разведки возвращался Трескач. Мартин приноровился к его быстрому говору и теперь с жадностью слушал новости о Лесе. Так он узнал, что после побега двух жертв из Топей духи болот разозлились настолько, что несколько дней бушевали среди деревьев Чащи, не давая тем уснуть и высасывая из них все соки. «Деревья, — говорил Трескач, — высохли и обуглились, теперь этот лес совсем мертвый. И это хорошо, потому что никто кроме них не мог рассказать остальным, что вы выжили. Хотя то, что вы погибли, тоже ставится под сомнение — ведь Лес не видел вашей смерти. Но, так как в последний раз вас заметили идущими в чащу, то у вас очень неплохие шансы считаться мертвыми… — закончив доклад, бельчонок обычно вздыхал и спрашивал: А как там Зверь?»
Мартин мрачнел лицом, а Ланс что-то быстро шептал Трескачу на ухо и тот, быстро кивнув, убегал к Аластору и Мьельну — передавать новости им. Те принимались что-то обсуждать полушепотом, поглядывая в сторону Мартина. И хорошо, если к тому моменту вырывалась из цепких лап Динь Аллайя — она всегда могла развеселить юношу разговором. Но если нет, то тогда к Мартину возвращалась тревога. Он явно покривил душой, когда сказал девушке, что знает, что делать для уничтожения проклятья. На самом же деле знания эти были весьма смутными, без определенного плана. Мартин думал, что может Зверь сможет помочь ему в этом, но месяц подходил к концу, а Зверь все еще не очнулся, и Мартин мысленно готовил себя к тому, что придется уйти, даже не попрощавшись с ним.
— На убывающей луне будет охота, — сказал Аластор. Была редкая минута отдыха, когда они втроем сидели возле очага в трапезной и точили ножи (два дня назад и Лансу позволили выковать свой нож, и теперь он не мог им налюбоваться), — я думаю, ты поедешь с нами, Мартин.