Он прятал меня, он меня учил и кормил. Вместе мы узнали, что деревья не могут ходить по камню и отыскали те места, где можно было переждать ночь без опаски. Благодаря его стараниям я выжил.
Разумеется, Лес не мог этого простить. Он хотел сделать меня озлобленным полубезумным одиночкой, на которого смотрели бы с испугом. Который нигде не находил бы приюта из-за несчастий, которые он бы приносил с собой. Который стал бы символом слабости своего народа. А Варн все перечеркнул. Он воспитывал меня настоящим вожаком, тем, кто поведет стаю в решительный бой, когда наступит время.
Я становился старше и сильнее, он же старел и слабел. Мы, как и прежде охотились вместе, но все чаще он помогал мне только советом, нападал же и убивал добычу я. Один раз он вывихнул лапу, споткнувшись об корень, и уже не мог ходить так быстро, как раньше. А я был глуп. Очень часто я гнался до последнего там, где нужно было отступить.
Так произошло и в ту зимнюю ночь. В последние дни у нас было мало добычи, и когда мне, наконец, удалось выследить лося, я был намерен идти за ним до конца. Варн шел со мной. Несколько раз он предлагал вернуться к нашему укрытию, но мне было стыдно оставлять его голодным — он ведь никогда так не делал.
Темнота застала нас врасплох. Сначала я думал, что слышу только свист ветра, но потом я понял — это скрипят пробуждающиеся деревья. Воздух наполнился звуком их темного наречия, языка, на котором, с приходом Леса к власти, должны были разговаривать все.
Мы побежали. До ближайшего каменного островка было далеко, а Варна сильно подводила вывихнутая нога. Тем временем сумерки сгущались. Это было новолуние, и из-за тяжелых снежных туч ни одна звезда не сияла на небосклоне.
Я тащил Варна на своей спине, и когда понял, что мне внезапно стало слишком легко, почувствовал самый большой ужас в своей жизни. Я рванулся к деревьям, которые держали его и глумились над ним. Он их не слышал. Он кричал мне, что нужно бежать, бежать ради моего будущего и будущего моей стаи. Он кричал, что будет рад умереть, если это даст хоть крошечный шанс на свободу, хоть когда-нибудь…
И я побежал. Я ведь больше ничего не мог сделать. Мне казалось, что не мог. Сейчас все выглядит иначе. Вдруг все-таки я сумел бы спасти его? Была ли хоть какая-то возможность моему учителю остаться в живых? Сердцем я понимаю, что нет, но разум ищет… Ищет и не дает покоя.
Деревья разнесли весть о моем поступке по всему Лесу, чтобы каждый мог ужаснуться моему предательству, тому, как легко я оставил друга в объятиях мучительной смерти. Лес добился многого. Меня стали ненавидеть все, а самое главное — я возненавидел сам себя. В Лесу осталось лишь одно слово на волчьем языке, которое можно было произносить вслух без опаски. Хамфрод. Предатель. Лес опозорил меня моим же языком перед моей же стаей и всеми своими жителями.
Пытаясь загладить свою вину, я стал искать тех, кто более других пострадал от деяний Леса. Семьи убитых, замученных им за какие-то бунты — я находил их и приводил сюда, в горы, где они могли быть в безопасности. Самым сложным было убедить их в том, что я желаю им спасения, и вовсе не намерен никого предавать. Кстати, та девушка, которая была на Совете…
— Аллайя? — спросил Мартин. Глаза его расширились от удивления. — Ты и ее привел?
— Принес, — уточнил Зверь. — Она тогда и ходить не могла. Какая-то женщина подошла к опушке и забросила ее в Лес. Надеюсь, она не была ее матерью. Среди зверей я никогда не видел такого злодеяния, но думаю, что смерть стала бы ее наказанием, подчиняйся она нашим законам.
Мартин подумал, что вряд ли женщина хотела закинуть малышку именно в Лес — люди Города забывали о его существовании, едва потеряв из виду. Поэтому Судьба и говорила ему смотреть все время прямо. Скорее всего, она просто хотела вынести ребенка как можно дальше за Город, чтобы избавится от него. Впрочем, ее вины это никак не умаляло.
— Но, отвечая на твой вопрос, человек… Там, в Топях, я снова видел, как умирает Варн, — закончил Зверь.
Мартин молча кивнул. Некоторое время они смотрели на темную гладь пруда. Потом Зверь сказал:
— Уже поздно. Иди.
Мартин бросил камушек в воду и, поднявшись, оглянулся на Зверя.
— А ты?
— Я приду, — волк сощурил янтарные глаза. — Обязательно приду чуть позже.
Проводив взглядом удаляющийся силуэт юноши, Зверь вздохнул. В его груди появилась странная легкость, словно все эти годы на сердце у него лежал камень, которого он даже и не замечал. И лишь теперь, когда этот камень исчез, он смог осознать всю его тяжесть.
После смерти Варна Зверь был одинок много столетий. С теми, кого он спасал, он говорил только по делу, да и было тяжело по душам разговаривать с теми, кто смотрел на тебя с презрением, недоверием и испугом. Поэтому он совсем забыл, как много может сделать чистый горный воздух и откровенный разговор с другом.
Зверь поднялся сам и потянулся. Он слишком долго спал в лачуге Динь, чтобы теперь засыпать снова. Тем более, ночь была его временем, и все волки будут помнить это самой кровью, как бы Лес ни пытался заставить их забыть. С улыбкой Зверь поднялся и огромными прыжками помчался в сторону Дикоземья. Он не боялся этих мест. Он сам был из тех, кто мог убивать.
Под чистым серебряным светом луны Зверь заметил тень силуэта, бегущего следом. Он остановился и дождался, пока Мьельн поравняется с ним, плечом к плечу.
— Преследуешь меня? — с улыбкой спросил Зверь. Мьельн ответил ему такой же улыбкой и янтарной яростью в глазах.
— Можно ли мне пойти с тобой? Куда бы ты ни шел?
Зверь внимательно посмотрел на него и коротко ответил:
— Можно.
И звуки волчьей охоты, настоящей, дикой и беспощадной всю ночь эхом гуляли в горах.
========== Глава VII В путь. ==========
Следующие два дня прошли в спешной и веселой суматохе. Аластор отменил все уроки фехтования, заменив их на уроки стрельбы из лука. В кузне стоял несмолкаемый звон — ковались новые стрелы и наконечники для копий, затачивались охотничьи ножи и топоры. Поселковые ребятишки носились с деревянными мечами, охотясь на огромные бочки с водой, стоящие возле конюшни и друг на друга. К Аллайе выстроилась целая очередь детей с разбитыми носами и коленками.
От Аластора Мартин знал, что звери, живущие в Дикоземье, сильно отличаются от тех, которые живут в Лесу. Они не разумны и не умеют разговаривать. Кроме того, некоторые из них смертельно опасны.
— Охота — это не только способ добыть себе пропитание, — говорил Аластор, поправляя соломенное чучело на котором Ланс и Мартин учились стрелять. — Мы строго следим за численностью лютоклыков, потому что когда их становится слишком много, они разоряют наш поселок. Пожирают наши запасы ягод и грибов. Один раз даже к Динь в лачугу наведались и перетоптали все травы. Это были очень тяжелые времена. Мяса мы, конечно, настреляли достаточно, но оказалось, что есть только лишь мясо очень вредно для здоровья. Особенно нелегко пришлось детям. Динь тогда буквально с лап сбивалась, да и Аллайя тоже ходила сама не своя. Хорошо, что никто серьезно не пострадал…
В трапезной на ужин больше не собирались. Вместо этого посередине поселка разводили большой костер, куда каждый приходил со своей снедью. Рассевшись огромным кругом, охотники пересказывали друг другу разные байки, связанные с Дикоземьем. Мартин с большим удовольствием принимал участие в этих посиделках, ведь ему самому скоро нужно было принять участие в охоте, а чтобы узнать о Дикоземье все, казалось, не хватит и всей жизни. Например, в последний перед охотой вечер Мартин узнал о странных существах, вроде парношкурых. Они считались самыми опасными убийцами, поскольку могли справиться с любым другим существом, обитающим в Дикоземье, но чаще всего охотились на других хищников. Половина их тела была покрыта яркой шерстью, привлекающей внимание, а вторая — серой, незаметной среди камней. Парношкурые занимали такие места, в которых могли казаться намного меньше своего настоящего размера. Хищник думал, что видит добычу, нападал… И слишком поздно понимал свою ошибку, когда навстречу ему поднимался огромный зверь, похожий на саблезубого тигра. Своими огромными клыками они раздирали жертву на части.