Аллайя замерла, прислушиваясь к его словам и изредка вздрагивая.
— Так плакать неправильно, ведь ничего еще не случилось. Я обязательно вернусь, слышишь? — он приподнял ее голову за подбородок и посмотрел ей в глаза. — Я не так много обещаний давал в своей жизни, но всегда их выполнял. И это выполню. Давай сюда свой сыр.
Улыбаясь и утирая рукавом слезы, Аллайя протянула Мартину сыр, завернутый в тряпицу, а он положил ей свободную руку на плечо и так они вышли из трапезной. В темном небе горели яркие звезды.
— Пойдем. Соберем мне рюкзак, а потом прокатимся верхом до озера. Наперегонки! И никаких поблажек!
— А как же поселок? Динь нет… Нельзя, чтобы он остался совсем без целителя.
— Предупредим кого-нибудь, — решил Мартин. — Если что-то важное, пусть пришлют за нами Трескача.
Динь вернулась на рассвете, необычайно довольная чем-то. Аластор в это время давал последние наставления Мартину:
— Твой путь по Дикоземью займет немного времени, часа три-четыре, не больше. Потом ты попадешь в Долину циринов. Ни в коем случае не сворачивай в Лес, ты и сам знаешь, к чему это может привести. Езжай все время прямо, на восток. Долина циринов небольшая, возможно, к вечеру ты уже достигнешь ее конца. Переночуй там — это безопасное место. На следующее утро ты, скорее всего, покинешь долину и вступишь на земли, которые там неведомы…
— Держись дороги, — перебила Аластора Динь, — не задерживайся на пути и главное — не заговаривай с незнакомцами.
Мартин молча по очереди обнял Аластора, Зверя и Ланса, который смотрел на него испуганно. Погладил по голове Трескача. Слегка помешкав, пожал Динь тощую лапу. Та смотрела на него как всегда, с насмешливой улыбкой. Потом шагнул к Аллайе и крепко прижал ее к себе.
— На, возьми, — шепнула она, и, слегка отстранившись, повесила ему на шею что-то холодное. — Это символ ветра, стихии всех путников. Я сама выковала его для тебя ночью.
Мартин посмотрел на хрупкие руки Аллайи, и внезапно понял, что пока этот оберег будет с ним — ему не страшна любая опасность. Он обнял девушку еще раз. Сердце громко и испуганно билось у нее в груди.
— Мы все будем ждать твоего возвращения, — серьезно сказал Аластор. — Ну, в путь.
Он придержал цирина за гриву, пока Мартин садился на него, потом пожал юноше руку и отошел. Мартин на прощание оглядел их всех, таких уже родных ему людей. Улыбнулся, махнул рукой и пришпорил цирина. Вскоре утренний туман скрыл его силуэт.
========== Часть III Лабиринт. Глава I ==========
Комментарий к Часть III Лабиринт. Глава I
Олд-Никольер, седой, как снег,
Не раз мне говорил:
«Любой безумен человек,
Что в этот мир вступил».
Мельница: Баллада о безумии.
По Дикоземью Мартин, внемля предупреждениям Аластора, ехал осторожно, оглядываясь по сторонам и держа ладонь на рукояти охотничьего топорика. Однако пока никаких хищников он не встретил, хотя и чувствовал на себе пристальные взгляды каких-то существ, скрывающихся за туманом. Один раз он услышал леденящий душу боевой визг лютоклыка и, завидев его смутный силуэт, поспешил свернуть чуть в сторону. Он был особенно рад этому своему решению, когда раздался крик еще более дикий и абсолютно незнакомый Мартину. Силуэт лютоклыка за туманом немедленно исчез. Целый час после этого прошел в страхах и тревогах, прежде чем туман рассеялся и появилась возможность видеть дорогу перед собой.
По сторонам шныряли тени. Иногда они выглядывали из-за камней, но движения их были настольно молниеносными, что Мартину ни разу не удалось разглядеть толком ни одного из своих провожатых. Мельком он успевал замечать только их глаза — горящие янтарем, как у Зверя, холодно-голубые, как у Номена и изумрудно-зеленые, каких юноша еще ни разу не видел. Они не спешили нападать или убегать, ведя себя совсем иначе, чем другие твари Дикоземья. В конце концов Мартин решил (и решение это далось ему с трудом) не обращать внимания на странных попутчиков вовсе. Он лишь ускорил цирина, который, кстати, вел себя обнадеживающе спокойно, явно не считая силуэты за камнями какой-либо угрозой.
И все-таки, чтобы не рисковать, Мартин не сделал ни одной остановки в Дикоземье, проведя в седле четыре часа кряду. Вряд ли он смог бы выдержать такое испытание раньше, но закаленный уроками Аластора, юноша даже не чувствовал особой усталости в ногах и боли в спине.
Загадочные создания провожали его до самой долины циринов, которой Мартин, как и говорил Аластор, достиг к полудню. Едва увидев длинную, уже по-осеннему желтую и жесткую траву, он спешился и, стащив с ног тяжелые ботинки, пошел босиком по мокрой от росы земле, ведя за собой цирина. Он загадывал сделать это как только выехал из поселка. Да, Динь сказала не задерживаться в пути, но трясучей рыси Мартин бы больше не выдержал, а шаг его был соразмерен по скорости с шагом цирина, поэтому он решил, что не очень сильно потеряет во времени.
Как и в первый раз, долина приводила в восторг своим приветливым видом. Здесь не было таких холодных ветров, как в горах и грело нежаркое солнце. Терпко пахло травами и в воздухе носились неугомонные птицы, оглашая окрестности громким пением. Не зная, что ждет его в дороге дальше и, не ведая, сможет ли он еще раз насладиться всем этим, Мартин невольно сбавил шаг. Дважды он останавливался чтобы перекусить, наполнить флягу хрустально прозрачной водой из придорожных родников и напоить цирина. Номен всегда пил подолгу, отфыркиваясь и стряхивая с морды капли, а Мартин в это время ложился на траву и разглядывал редкие желтоватые облака, которые (о чем он, городской житель, знать не мог) предвещали скорый дождь.
Солнце медленно клонилось к закату. Свет его стал красноватым, тусклым и очень тревожным. Травы в этом свете казалось, тоже потемнели, и редкие деревья тревожно зашумели листвой и заскрипели ветвями под внезапно поднявшимся ветром. С затаенным страхом Мартин вглядывался в далекий горизонт, пытаясь увидеть конец долины циринов и начало чего-то неизведанного. Но до самой ночи, когда над землей сгустился непроглядный мрак, он не смог различить ничего необычного. Разве что смолкло пение птиц и казалось, вся жизнь вокруг замерла в этом молчании.
Вспомнив о наставлении Аластора, он спешился, расстелил шерстяное одеяло, которое Аллайя дала ему в дорогу и которое, как он надеялся, было соткало ее хрупкими заботливыми руками, и лег на траву. Спать ему не хотелось, и когда он закрывал глаза, то казалось внутренний мрак, чернее, чем мрак ночи сгущался над ним. Он не шевелился, замер, слушая звук собственного дыхания и биения своего сердца. Он думал, будет ли его сердце биться там, в мире мертвых? Будет ли он дышать? Сможет ли он вернуться оттуда живым?
Обмахивая себя длинным хвостом, рядом невозмутимо хрустел травой Номен. И, наверное, именно этот уже привычный хруст, напоминающий о поселке, позволил Мартину немного успокоиться и задремать. Именно задремать, а не заснуть, ибо сквозь сон он слышал все, что происходило вокруг. И сны, привидевшиеся ему, странно перемежались с явью.
Наутро Мартин почувствовал себя разбитым. Он потер сухие глаза, без аппетита пожевал хлеба с сыром, которые Аллайя дала ему в дорогу. Когда он наклонился, чтобы закрыть рюкзак, что-то блестящее закачалось у него перед глазами. Мартин выпрямился и поднес вещицу к лицу, чтобы рассмотреть ее получше.
Это оказался амулет, подарок Аллайи. Странно, как только Мартин надел его там, в поселке, он словно сроднился с его телом и не напоминал о себе. Только теперь юноша вспомнил о нем и поднес к лицу, чтобы рассмотреть поближе.
Из блестящей серебристой стали была искусно выкована фигурка коня, вставшего на дыбы. Грива его и хвост развевались на ветру. Удивительными оказались глаза: острый взгляд их смотрел строго, словно в душу владельца. Мартину показалось, что так смотрел на него Номин во время их певрйо встречи. Слегка смутившись, Мартин до боли сжал оберег в кулаке, а потом бережно спрятал его под рубаху. Он, нагретый теплом его руки, лег на кожу спокойно, словно всегда был там. И Мартину показалось, что дышать стало чуть легче, хоть воздух и стал странным, он сушил горло даже больше, чем жаркий песок Города и скрипел на зубах.