Аллайя подняла к охотнику мокрое от слез лицо и согласно закивала. Тот, желая быть еще более убедительным, грубо забурчал:
— Это один из лучших моих учеников, так-то! Уж себя-то он защитить сможет… И меч у него не простой.
Аллайя соглашалась молчаливыми кивками головы. Отойдя от Аластора, она нерешительно сняла его куртку.
— Ты замерзнешь… Возьми…
— Ничего, заболею — приду в гости, — проворчал Аластор. — Иди, тебя уже наверное ждет Динь.
— Да-да! — спохватилась Аллайя. — Я обычно всегда возвращаюсь в это время… Да, я побегу!
— Беги!
Аластор посмотрел вслед девушке, которая быстрыми шагами уходила к поселку, неловко кутаясь на ходу в его куртку. Потом, тяжело вздохнув, посмотрел на восток.
— У тебя хороший цирин. И легендарный меч, — сказал он, щурясь. — Возвращайся скорее, Мартин. Ты не можешь не вернуться.
Весь день у Аллайи все валилось из рук. Она роняла травы, путала настои и бесконечно извинялась перед больными за свою рассеянность. Динь следила за девушкой особенно внимательно, вовремя исправляла ошибки и, время от времени, ворчливо, но не очень строго выговаривала ей, снова указывая на то, что целители на работе не имеют права на эмоции.
Благо посетителей в лачуге было немного в эти дни. И потому, когда они отпустили очередного больного, Аллайя повернулась к Динь. В глазах ее была мольба.
— Я не могу! — воскликнула она. — Мне кажется, что-то вот-вот произойдет. Что-то ужасное!
Динь внимательно посмотрела на свою ученицу. Потом махнула мордой в сторону выхода.
— Иди. Я справлюсь без тебя.
Аллайя благодарно кивнула, схватила свой пушистый платок и побежала к выходу, но была остановлена суровым голосом Динь:
— Так! Оденься теплее! У нас достаточно шмыгающих носов, не хватало, чтобы еще и ты заболела.
Девушка второпях подхватила плотный шерстяной плащ, всунула ноги в тяжелые ботинки и умчалась. Она бежала к конюшне, где, ведомая сердцем, оседлала Лунму и поскакала к Лесу.
Зимний Лес казался совсем мертвым. Стволы утопали в белом покрывале снега, черные корявые ветви тяжело клонились вниз под его тяжестью, а над ними, на огромном просторе темнеющего вечернего неба, подгоняемые свистящим ветром, бежали тревожные сизые тучи.
Аллайя остановилась так резко, словно кто-то ей приказал это сделать. Лунма испуганно всхрапывала и приплясывала на месте, от ее боков и ноздрей валил пар, с губ падали желтоватые клочья пены. Девушка прижалась к шее цирини.
— Ты тоже чувствуешь это? — спросила она шепотом, — как будто сердце сдавливает ледяная рука… Слышишь?
Со стороны Леса раздался громкий треск и деревья зашевелились, заскрипели ветками, словно побуждалось и развевало пасть огромное чудовище. Аллайя с ужасом наблюдала за ними. Возле опушки упало что-то маленькое, огненно-рыжее. И даже с такого расстояния девушка разглядела, что снег рядом с этим нечто обагрился брызгами крови.
Не мешкая ни секунды, она спешилась и, подбежав к рыжему пятну, сунула кулак в рот и закусила его, чтобы не закричать от ужаса и жалости. Так ей советовала делать Динь. Потом Аллайя осторожно взяла рыжее пятно на руки.
С ее ладони безжизненно свисало маленькое и изломанное тело Трескача.
— Динь! Динь! — Аллайя соскочила с цирина возле самого входа в лачугу и вбежала вовнутрь, стараясь не трясти руками, в которых она бережно несла белку.
— Смотрю, у вас немного работы, — слышался голос Аластора. — Похоже, когда Мартин уехал, люди стали так переживать о его судьбе, что совсем разучились болеть…
— У тебя, однако, получилось, — проворчала Динь, терпеливо переждав приступ кашля у охотника. — На, возьми это, будешь пить три раза в день…
— Динь! — Аллайя, не сняв даже плаща, кинулась к волчице. — Динь, Трескач!
Там, у Леса она не сразу почувствовала, что сердце белки еще бьется, не сразу увидела едва вздымающуюся грудь и теперь кляла себя за то, что возможно потеряла драгоценные секунды и что помощь теперь придет слишком поздно.
— Аластор, посторонись-ка! — приказала Динь. — Положи его сюда, Аллайя. Живее!
Девушка опустила тельце к лапам волчицы. Динь быстро мотнула головой в три стороны и Аллайя, моментально сообразив, что ей нужно, кинулась к указанным полками и зазвенела пузырьками.
Трескач открыл глаза. В его взгляде плескались ужас и боль.
— Я не хотел… — проговорил он так медленно и непохоже на себя, что у Аллайи сжалось сердце. До крови закусив губу, она поставила возле Динь нужные отвары и, взяв тряпицу, принялась обмывать раны белки.
— Чего ты не хотел? — тихо спросил Аластор, наклоняясь к нему. Аллайя суетилась рядом с перевязками, пока Динь не покачала головой.
— Я не хотел… Я рассказал им, где Мартин… Они поймали меня в сумерках… Я сказал им, куда он ушел… — Трескач протяжно захрипел. Динь указала Аллайе на один из принесенных ей пузырьков, и девушка поняла ее. Несколько хрустальных капель пролилось в полуоткрытый рот зверька, и тот задышал легче.
— Они были в ярости… Они сказали, что убьют…
— Убьют? — переспросил Аластор.
— Да, убьют… Всех маленьких созданий от Города до гор… если мы не вернем человека и не отдадим им.
Аластор странно дернул головой, словно у него затекла шея, и широким шагом вышел из лачуги. Динь прищурилась. В ее глазах горел гневный огонь. Аллайя, едва сдерживая слезы, наклонилась над белкой и погладила его по рыжим ушам.
— Ты… ты очень храбрый, Трескач… — сказала она. — Я верю, деревьям потребовалось много… усилий, чтобы заставить тебя рассказать.
Зверек слабо улыбнулся.
— Ланс?.. — прошептал он.
Как раз в этот момент вошел юноша. За его спиной маячила широкая фигура Аластора. Динь кивнула Аллайе и они обе покинули лачугу. Снаружи их ждал Зверь.
— Аластор рассказал мне все. Мы не можем вернуть Лесу человека, да и не стали бы делать этого, даже если бы смогли, — сказал он. В это время вышел Ланс. Он утирал рукавом слезы, бережно держа в ладони безжизненное тельце. Зверь посмотрел на него, и его морду искривил болезненный оскал.
— Он сказал, — внезапно охрипшим голосом проговорил юноша. — Что у нас есть всего сутки… И если на исходе следующего дня человек не будет стоять на опушке Леса, то все живое погибнет.
— Зверь, мы не можем этого допустить, — сказал Аластор. Волк кивнул головой.
— Зверь, нам придется… — начала Динь.
— Нет. Я этого делать не стану. Точка. Мы сами.
— Хамфрод! — возвысила голос старая целительница. — Нам придется. Ты должен засунуть свое ослиное упрямство подальше и попросить их.
Звук ненавистного имени прозвучал для волка как щелчок кнута.
— Какой у них резон помогать нам? — осклабился он.
— А какой резон не помочь? — возразила Динь. — Между вами никогда не было большой вражды.
— Потому что столь разные создания не могут даже враждовать. Они коварны, они льстивы, они лживы до глубины своей жестокой души. Они играют с жертвой, прежде чем убить ее, они карабкаются по скалам, словно горные козлы и из-за этого считают себя выше всех остальных созданий. Они и шагу, слышишь?! Шагу не ступят без собственной выгоды! Они…
— Они — Владыки! — перебила Хамфрода Динь, глядя ему прямо в глаза. — Одни из четырех! И нам не справиться без них!
Два волка, белый и серый тяжело дышали, буравя друг друга ненавидящими взглядами. Аллайя, полными слез глазами смотрела то на тело Трескача, то на Зверя, то на Динь. Потом, едва слышно, она проговорила:
— Прошу вас…
И Зверь отступился.
— Хорошо. Но что я могу предложить им? У меня ничего нет!
— Ты слишком низко ставишь честь Владык. В этом мире благородны не только волки.
— Почему я должен ставить чью-то честь выше, чем тот, кому она принадлежит? Только из памяти к этой отважной белке и уважения к тебе, Динь, я пойду на этот шаг. Аластор, жду тебя сегодня в трапезной на совете.
О смерти Трескача в поселке узнали быстро — эту весть разнесли вездесущие птицы. И многие пошли за Лансом, когда он сказал, что собирается с почестями похоронить своего друга. Трескач был самым храбрым, самым ловким и неутомимым разведчиком в поселке. И его ужасная гибель поразила всех. С содроганием маленькие создания и люди смотрели на переломанное тельце и шепотом удивлялись тому, что выдержав такие страшные муки, маленький разведчик смог предоставить свой последний доклад, который должен был спасти сотни лесных жизней.