– Почему ты не сказал мне, что мама была оборотнем? – обвиняющим тоном спросил Борис. – Ты знал об этом все эти годы и молчал. Как ты мог? Почему?
– Я не должен был. Я дал слово, – парировал Парфёнов.
– Кому дал? Маме?
– Да, ей. Я пообещал Татьяне Валерьевне ничего тебе не говорить, пока ты сам не поймешь, кто ты такой. Ты не помнил этого, и я не должен был влиять на твое восприятие и твою память.
Борис умолк и потер глаза. Спать уже не хотелось, – всё, что он узнал, прогнало сон напрочь, – но глаза щипало, хотелось плакать.
– Ты знаешь еще что-то, чего мне пока не нужно говорить? – спросил он, не открывая глаз.
– Есть кое-что, – согласился Дмитрий, и Борис даже с закрытыми глазами услышал улыбку в его голосе.
– И когда же я об этом узнаю?
– Боюсь, решать это не мне.
Коваленко открыл глаза, встал, прошелся по кабинету туда-сюда. Парфёнов сидел и наблюдал за другом только глазами, абсолютно человеческими глазами.
– Дим, а как получилось, что ты остановил трансформацию? – озвучил пришедший в голову вопрос Борис. – Насколько я знаю, выжившие такого сделать не могут.
Подполковник снова улыбнулся.
– Я смотрю, ни фига ты не юный и не слабый, – сказал он, стараясь удержать улыбку и не сделать ее еще шире.
– Не надо отговорок, – мотнул головой капитан. – Хватит недомолвок и тайн. Я задал вопрос и хочу получить прямой ответ. Как это получилось?
– Ты всё ещё не понял?
– Чего?
– Это ты остановил и повернул вспять мое превращение, – ответил Дмитрий и резко помрачнел. – И хорошо, потому что в зверином обличье я страшен. Я не помню себя человеком, когда я зверь. И не помню, что делал в зверином обличье, когда снова возвращаюсь в человеческий облик.
Мужчины замолчали. Каждый думал о своем, искоса поглядывая на другого. Наконец Коваленко задал еще один вопрос.
– Вы отпустили моего обвиняемого под подписку о невыезде. Значит ли это, что завтра его уже не будет в городе и дело зависнет?
Подполковник смотрел на него, не отводя глаз.
– Я же предупреждал тебя, – тихо сказал он. – Я тебе и намекал, и открытым текстом говорил, чтобы ты спустил на тормозах это дело. Ты не послушал и сделал все наоборот. Зачем было так форсировать события?
Борис почувствовал, как его снова накрывает волной страха. Он сложил полученные данные со своими личными событиями и ощущениями и еще больше испугался того, что может, как и Дмитрий, совершенно не помнить, что делал в зверином обличье. Его друг пробовал человеческую плоть, и, судя по рассказу, неоднократно. Значит ли это, что он тоже может быть таким? И что делать теперь ему со всеми этими знаниями? Как относиться теперь к самому близкому другу, который оказался не просто монстром, а еще и людоедом?
Видимо, мысли отразились на его лице, потому что Парфёнов тихо сказал:
– Я не знаю, как ты теперь будешь ко мне относиться, Боря. Это очень сложно – принять то, что ты обо мне узнал. Поверь, мне не менее трудно. Я знаю, точно знаю, на что способен, и, будучи человеком, стараюсь принести максимальную пользу и обществу людей, и обществу оборотней. Мне кажется, у меня это получается – в конце концов, я не самый плохой полицейский и начальник.
Борис машинально кивнул. Парфёнов продолжал:
– Ты уже понял, что именно произошло в этом деле. И ты понимаешь, почему мы не можем довести его до суда.
– Так ты все это время знал, кто похититель?! – воскликнул Коваленко.
– Нет, я не знал. Я ничего не знал. Можешь собой гордиться, как горжусь тобой я: именно ты раскопал это дело.
– А как же Елена Царёва? Разве она не рассказала своим кураторам, что произошло с ней?
– У нее шок. Она очень сложно приняла свое изменение. С ней пришлось работать много и интенсивно, но память так и не вернулась полностью. Она не помнит, кто ее похитил. – Кажется, этот факт по-настоящему расстраивал подполковника.
– Я не понимаю. Похититель – Мельников? Я не ошибся?
– Судя по всему, нет.
– Что значит «судя по всему»? Ты не знаешь? А кто тогда организовал это постановление?
– Представители сообщества.
Борис замер, потом уставился на друга.
– Мельников – оборотень? – спросил он.
Дмитрий кивнул.
– Урожденный. Но слабый. Он далеко не так силен, как ты.