Сначала ему приснился сон о том, как он прогуливается по ночным обезлюдевшим улицам родного города, одновременно кого-то выискивая. Он проходил то по одной улице, то по другой, явно следуя какому-то алгоритму, но и сам не понимая его смысла. Однако он точно знал, что смысл в его маршруте есть, просто вспомнить не мог.
Потом ему почему-то приснился отец. Он сидел на диване в гостиной, листал семейный фотоальбом, а потом, услышав, как в комнату вошел Борис, поднял голову, улыбнулся и сказал:
– Ты помнишь, кто ты и чей сын? Помнишь? Никогда не забывай этого, сын. И не позволяй никому заморочить тебе голову. Слышишь? Никому и никогда!
Коваленко-младший быстро подошел и сел рядом с ним на диван, пытаясь через плечо заглянуть в альбом, но отец почему-то не давал ему этого сделать. Когда сын сделал очередную попытку, он просто закрыл альбом у него перед носом.
– Не торопись, – сказал он. – Ты и так всё знаешь. Дай себе время. Всё обязательно будет так, как должно. Но помни себя и оставайся собой, что бы с тобой ни приключилось. Обещаешь?
– Обещаю, папа, – ответил Борис и потянулся было, чтобы обнять отца, но тот покачал головой и отстранился.
Даже понимая, что это всё происходит с ним не наяву, а лишь во сне, Борис не смог сдержать слёз. Он очень скучал по родителям: и по маме тоже, разумеется, но по отцу, пожалуй, больше. Он слишком мало времени провел с ним, слишком долго жил без него и столько всего было, чем хотелось бы поделиться, о чем поговорить, посоветоваться, – но было не с кем.
А потом приснился сон, который сразу же захватил все его органы чувств настолько, что вообще сложно было бы понять, сон это вообще или всё-таки уже явь? Впрочем, этим вопросом Коваленко озадачился уже много позже, проснувшись окончательно, а пока он вновь, уже почти привычно, различал целую симфонию различных звуков, цветов, запахов… Снова лес. Зимний заснеженный лес, кажущийся знакомым основными нотами этой симфонии. Место было явно известным ему. И он видел перед собой зверя, которого тоже откуда-то знал. Не внешне, нет, но вот запах он определенно уже где-то встречал.
Зверь отдаленно напоминал кого-то из семейства волчьих. То ли это была крупная помесная собака, то ли все-таки метис собаки с волком, то ли вообще какой-то мутант: крупная зверюга с длинными ногами, удлиненной пастью с торчавшими наружу острыми клыками, острыми, тоже длинноватыми ушами, даже с виду чуткими и подвижными, и худым, но жилистым телом, покрытым густой шерстью разных оттенков серого.
Смотрелся он угрожающе и весьма внушительно, сразу видно было, что создан он для охоты, однако страха у Бориса он не вызывал, скорее злость и негодование. И когда он понял причину этого негодования, то даже не успел удивиться: зверь был противником. Он был на его, Бориса, территории и посягал на его законную добычу, практически уже готовую к тому, чтобы быть съеденной. Как бы там ни было, она пахла невероятно вкусно – так вкусно, что от ее запаха сводило все внутренности и хотелось наброситься на нее прямо сейчас, в эту же самую секунду. И нужно ли объяснять, что и сам Борис в этом сне был зверем? Правда, насколько он вообще мог судить о собственном внешнем виде, его шерсть была рыжевато-палевой.
Противник стоял так, что закрывал добычу от Бориса. Он вздыбил шерсть, оскалился и зарычал, пытаясь отбить ее, но Борис был категорически против. «Моё! – рыкнул он на соперника. – Моя территория и моя добыча! Убирайся!» Чужак встал на дыбы и попытался достать его длинной когтистой лапой, но не тут-то было: зверь, который был Борисом, поднырнул под вскинутой лапой и молниеносным броском, направленным под ребра, сбил его с ног. Два зверя закружились в драке. Серия выпадов, укусов, ударов сменилась сцепкой, когда плохо уже было понятно, кто именно в кого чем вцепился. Они рычали, кусались, боролись, разбрасывая в стороны клочки шерсти и шкуры и капли крови. Жертва, рыжая окровавленная женщина, этого уже не видела – она лежала прямо в снегу, давно потеряв сознание.
И всё же Борис победил. Его соперник, огрызаясь, но поджав хвост под изрядно ободранный живот, ретировался с места драки, и теперь жертва всецело принадлежала победителю. Правда, пахла она уже не так восхитительно, как раньше, – пряной нотки страха в букете ее запаха уже не ощущалось, – но и так было очень даже хорошо. Зверь, хромая, подошел к ней, вдумчиво и с наслаждением обнюхал вожделенную добычу, отвоеванную в честном бою, облизнулся, а потом, крепко схватившись зубами за ее одежду в области шеи, забросил ее себе на спину и понес в глубь леса – пировать…