Именно в это время, всеми правдами и неправдами, подключив все возможные и невозможные свои связи, Татьяна Коваленко разыскала и вернула домой числившего пропавшим без вести в Чеченской кампании сына друзей семьи, а по совместительству – одного из лучших друзей своего собственного сына. Парня подлатали лучшие хирурги страны, и домой он вернулся практически здоровым и искренне и бесконечно благодарным своей «крестной маме». Звали этого друга Дмитрий Парфёнов.
Дмитрий, полный сил и опыта, полученного в реальных боевых действиях, пошел по стопам своего отца, не дожившего до его возвращения домой, и быстро и споро поднялся по карьерной лестнице в милиции. За ним «присматривали» и друзья отца, и «крестная», да и сам он оказался не лыком шит, и когда Татьяна Коваленко в начале двухтысячных погибла в автокатастрофе, взял под крыло уже ее сына – своего друга детства Бориса. Долги были отданы, и друзья работали бок о бок до того самого дня, когда Борис позвонил Дмитрию на сотовый прямо с утра и попросил срочно приехать к нему домой.
– И как давно ты знаешь, что я, мягко говоря, не совсем нормален? – спросил Борис, глядя другу прямо в глаза.
Дмитрий помедлил, подбирая слова или вспоминая что-то. В любом случае, задумчивость на его лице не сулила ничего хорошего, однако страха у Бориса не было: то ли он уже достиг предела, до какого мог испугаться за один раз, то ли уже окончательно смирился с неизбежным.
– Скажем так, я узнал об этом немного позже моего возвращения из Чечни, – всё-таки соизволил ответить Парфёнов.
– Хорошо, – кивнул Коваленко, но по лицу его было отлично видно, что ничего хорошего, по его мнению, в этом нет. – И как ты об этом узнал? Как ты вообще узнал о том, что оборотни существуют?
– Боюсь, сейчас я не смогу многого тебе рассказать, – уклонился от прямого ответа Дмитрий Вячеславович.
– Расскажи немного, – согласился Борис.
Он не мог понять, злится ли на друга за то, что тот столько лет утаивал от него такую важную информацию. Скорее всего, нет. По сути, он и сам бы, без подсказок кого бы то ни было со стороны, должен был это знать – в конце концов, кто может знать его лучше, чем он сам? И как вообще могло получиться, что он стал таким? Он не помнил ничего, что могло бы дать ему зацепку – с какого времени он изменился? И Димка узнал о его природе сразу же, или он уже был таким задолго до этого? Как всегда, вопросов было море-окиян, и Борис внутренне улыбнулся сам себе: дознаватель он и есть дознаватель, хлебом не корми, дай задать тысчонку-другую вопросов, пусть даже самому себе.
Подполковник смотрел на него, не отрывая глаз. Кажется, он искал в нем признаки страха или шока, или его чего-то подобного, но не находил. И Борис задал себе еще один вопрос: можно ли гордиться тем, что он так спокоен в сложившейся ситуации?
– Я могу сказать тебе пока только то, что ты такой не один, – аккуратно подбирая слова, сказал друг.
– Это должно меня обрадовать или успокоить? – на всякий случай уточнил Коваленко.
– Ни то, ни другое. – Дмитрий Вячеславович был спокоен, похоже, подобный разговор не был ему в новинку. – Это лишь информация к размышлению. Что ты при этом чувствуешь – твое сугубо личное дело, которое никого не касается. Правда, с одной оговоркой: если то, что ты чувствуешь, будет выражаться в окружающий мир в виде агрессии, мешающей окружающим, рядом с тобой окажутся опытные товарищи, которые помогут тебе с этим справиться.
– Ты намекаешь, что и за мной приедут «санитарные врачи» в темных костюмах? – позволил себе съязвить капитан.
– Вроде того.
Это уже был ответ. Над этим стоило подумать, но потом, сейчас же нужно вытрясти из друга как можно больше информации.
– Ладно, допустим, – сказал Борис. – Я оборотень, и есть другие оборотни, которые, как я понимаю, каким-то образом поддерживают между собой связь и иногда помогают друг другу в сложных ситуациях. Так?