Выбрать главу

 И хотя могла войти через центральный вход, но там металлоискатель, так что я своими путями за работниками.

Оказалась в коридоре с плохим освещением, после ярко-белого утра показалось слишком темно. Глаза защипало на мгновение, и вдруг я увидела вокруг себя всё, как будто яркие лампы кругом включили. Это моё ночное зрение.

Если честно, мне нравилист метаморфозы. Это прикольно иметь сверхспособности. 

    В малом зале играла современная музыка. Кафе работало круглосуточно, на завтрак приходило очень много людей. Потому что цены доступные и повара шикарные. Иногда дешевле забежать к Кострову в кафе, чем купить продукты, дотащить их до дома, приготовить из них еду. 

Кондитерская в кафе великолепная, и мой чувствительный нос унюхал, что сегодня напекли чудные круассаны с шоколадом. Они у нас через день.

    Уровнем выше шёл большой зал, в него обычно в выходные забивались такие толпы народа, что не продохнуть. Насчёт свежего воздуха Костров был сам не свой, поэтому в зале ремонтировали вентиляцию, устанавливали новые лазерные установки.

 Посередине зала поставили жуткую пластиковую ёлочку три с лишним метра высотой. Я глядя на это извращение замерла на лестнице, не дойдя до третьего уровня, где располагались ВИП-кабинки и малый зал, там у Кострова стриптиз.

Ко мне подошла широкобёдрая старшая администратор Марина. Белая блузка, чёрная юбка, волосы светлые убраны в приличную строгую причёску, я её помощница.

— Как тебе? — вздохнула Марина, опёрлась на ограждение лестницы, глядя вниз на большой зал. — Охрененная ёлочка. Кострову пора любовницу завести или любовника.

— Похоже на анальную втулку в три метра, — хохотнула я.

— Не то слово похожа, — рассмеялась Марина, — она и есть.

   Костров у нас немного не в себе, точнее изрядно. У него нет жены и детей, у него нет любовниц. Марине можно верить, она уже пять лет на него работала. Какие только охотницы не полазали по этим залам, а наш Илья Родионович оставался недоступным. Трудоголик до мозга костей. Спал на работе, крутился, вертелся, сам вёл бухгалтерию, почти всю. У него только на кафе была взята женщина с опытом, с ней он скандалил время от времени. В клубе не было человека, с которым Костров бы не скандалил.

— Что отдыхаем?! Что не работаем?! — донеслось сверху.

Мы с Мариной встали по стойке смирно, спускался наш босс.

Обычно он с иголочки в очень дорогих костюмах, но утром в водолазке зелёной и чёрных джинсах. Неудивительно, что женщины наперегонки пытались с ним познакомиться, мужчина, что надо. Костров невысокий, но широкоплечий, поджарый с копной тёмно-русых волос, бородку отрастил. Глаза голубые, нос острый, губы широкие. Немного за тридцать. Богат.

Переполох у всех. Как такой и без женщины? И без мужчины, то есть непонятно, чем живёт.

Марина уже всё перебрала, вплоть до импотенции, непонятный тип.

— Мне просто интересно, как это мы будем наряжать? — возмутилась Марина указывая на нашу ёлочку. — И главное чем? Гондонами? Это ж выродок-переросток секс-шопа!

— Где креативное мышление, женщина? — усмехнулся Костров, встав перед нами. — Гирляндами! Лада возьми на себя украшение зала, я тебе выслал приблизительный проект, пусть деджуй поможет.

— Ди-джей, — улыбнулась я, глядя на него.

Он скандальный, но не злой, если честно.

— Не спорь со мной, очередная женщина. Проверь, чтобы всё подходы были очищены от снега. Сегодня в семь приедет братва праздновать освобождение некого Сёмы Лысого. Распорядись, чтобы фиялки и ромашки на работу не выходили. У Сёмы Лысого аллергия на морские продукты, на яйца и водку, так что чистый синтетический спирт. Проконтролируешь меню, предупредишь поваров.

— Я всё поняла, — кивнула и быстро занесла в свои заметки на телефоне, всё сказанное.

 — Марина, займут бандиты три ВИП-кабины, четыре держи на всякий случай свободными, продать можешь, но только в три цены, — тараторил босс без устали. Чтобы в одинадцать вечера бегали, как белки в колесе.

— Я выхожу в бандитскую смену? — поморщилась. —  Вроде меня фиалкой и ромашкой называли, может я до одиннадцати...

— Что за бабий бунт?! — возмутился Костров, от него несло каким-то бальзамом, прищурил на меня глаза. — Страшно?