Трескотня моей сестрёнки не надоела только Аглаю, которому голос девочки, как мёд. Он расслабился, слушал и наслаждался, а у меня дымились мозги. Я хотела подумать, как вырулить ситуацию, пока Уар здесь к чёртовой матери всё не снёс, а этот пищащий голосок не давал сосредоточиться.
Как только Полина замолкала, Листопляс задавал очередной вопрос, и радостная девочка начинала по новой трещать.
Я бы попросила её замолчать, но с моими птичьими правами, лучше не вякать.
Сидели мы на светлой кухне в деревенском стиле. Имелась русская печь с изразцами, не по правилам, стояла в углу. Не топилась. Готовилась еда в современных условиях на электрической плите в кухонном уголке, где гарнитур из молочного дерева.
Посуда очень весёленькая с орнаментами. Красная, синяя и жёлтая. Самовар начищенный пыхтел у печи, и тянуло от него сосновыми шишками и дымком.
Пахло вкусно, но аппетита не было.
Обслуживала нас Цветана. Я так поняла, не имела права вякнуть или лицом показать, что недовольна. Расставила тарелки. Хлеб мягкий нарезала. В большой супнице подала жаркое с грибами. Чувствовалось, что много специй. Поэтому для Полины отдельно было сварено пюре с котлеткой.
Цветана была невероятно бледна. Лицо немного исказилось, как при сильной боли.
Ей уже объяснили, кто мы такие, и кто она такая. Я следила за ней, всего лишь раз она посмотрела на Аглая.
Любила его. И видимо очень сильно. То, что ребёнок истинная пара для этого негодяя, сразило старую знакомую, она уже не Цветана, а «Увядана».
Мне очень не понравилась смертельная тоска в её глазах. Словно её довели до отчаяния.
Бывают такие девушки, которые знают, что подстилки, что их используют, но всячески от этого укрываются и не желают верить.
Таким очень больно потом признавать реальность.
Ради чего?
Думаю, любовь её болезненная и ненормальная.
Полечка в очередной раз замолчала.
Она сидела на стуле, на который положили подушку. Но всё равно на стол локти положить не могла, и до хлеба не дотянулась. Аглай подал ей ближе тарелку, девочка взяла себе кусок. И тарелка находилась под подбородком. Полина потянулась к вилке и хотела уже поесть, как наглый Аглай, который трапезничать не начал, спросил:
— А у единорогов есть крылья?
Заметила, как мой бывший начальник, Костров закатил глаза. Волки без своего альфы не ели. Терпеливо ждали, когда Листопляс разрешит.
Ничего так, дисциплинка. Иерархия вещь – серьёзная.
— Да, дай ты ребёнку поесть, — возмутилась я и услышала, как мужчины вздохнули облегчённо.
— Только не это, — Аглай вальяжно выхватил тарелку из-под носа моей сестры и швырнул на край стола. — Вначале Цветана попробует, что наготовила.
Воцарилась гробовая тишина.
Волки исподлобья уставились на девушку. У меня холодок по позвоночнику пробежал.
Не может быть!
Цветана…
Ты же человек в конце концов.
Я с трудом себя заставила поднять на неё глаза.
Она плакала. Лицо исказилось в злой усмешке.
— Ешь, а то запихаю, — Аглай даже не посмотрел на неё.
Она нервно сняла фартук, швырнула его на разделочный стол и подошла к нему.
— Я влюбилась в тебя, как только увидела.
— Ешь, — равнодушно повторил Аглай.
Цветана ядовито уставилась на Полю. Такой адский взгляд, что я насторожилась, почувствовала, как волосы на макушке приподнялись, и довольные волки стали уже смотреть на меня.
Выросли когти, во рту появились клыки. Это всё, на что я пока была способна, но если их Сука тронет девочку, то я за себя не отвечала.
Цветана фыркнула уголком губ и вырвала ложку из пальцев Аглая. Начала быстро есть именно котлету.
Тарелку пюре кинула на стол и сделала шаг назад.
Ухватилась за шею, глаза закатила.
Я быстро привлекла к себе Полю и спрятала в своих объятиях, чтобы ничего не видела.
Цветана упала на пол и стала дёргаться в предсмертных судорогах.
— Макс, унеси, — устало произнёс Аглай.
Один момент, когда они все смотрели в другую сторону. Я своровала со стола кухонный нож, что лежал рядом с хлебом, и засунула в рукав кофты.
— Ладушка, а что случилось? Тётя заболела? — Полина пыталась посмотреть, что происходит, но я не давала.
— Может бутерброды? Или картошку будете? — словно ничего не произошло, спросил Аглай.
— Картошку, но постарайся без подливы, там специи, — тихо сказала я, пытаясь, выровнять дыхание и угомонить взбесившееся в груди сердце.
Максим вынес мёртвую Цветану с кухни.
— Наконец-то поедим, — выдохнул Костров, начал разливать похлёбку.