— Ему нужен компресс, — соврал Вольф, поднимаясь на ноги. — Не могла бы ты попросить служанку принести чистой воды?
— Этим следовало бы заняться тебе, — укоризненно сказала Элизабет, но все же встала со стула. — Я сделаю это только потому, что мейстер Ансельм взял тебя в ученики.
Дождавшись, пока девчонка покинет крошечные покои, явно выделенные шуту только из-за его тяжелого состояния, Вольф занял ее место на стуле и осторожно взял мальчишку за руку. Прислушавшись к шепоту крови под бледной кожей, он пришел к выводу, что жизнь в тощем теле теплится, но разум пребывает в тумане. И Вольф решил обратиться к нему.
Гальдр не подходил — приказывать духу шута откликнуться он не собирался, потому затянул мягкий вардлокур, окутавший их обоих. Древний напев сам собой складывался в голове и выходил изо рта гортанной песней, похожей на хриплый вороний грай. Вольф ощутил небывалое спокойствие, позволив напеву унести себя из покоев, из Грайхайма…
Тонкие пальцы шута сжали его ладонь в ответ. Они заскользили по коже, словно лапки насекомого, изучавшего незнакомое место. Неуверенные касания становились все ощутимее, а спустя долгое мгновение блаженной тишины, повисшей в покоях после того, как Вольф замолчал, шут резко сел и схватился за сердце.
— Клянусь, я видел реку из чистого молока! Зачем ты меня позвал?!
Грохот у порога заставил Вольфа резко обернуться. Элизабет таращилась на шута, застыв и приоткрыв рот, пока под ее ногами растекалась лужа из упавшего кувшина.
— Он говорит! — выпалила она, указывая пальцем на лохматого мальчишку, отвечавшего ей таким же удивленным взглядом.
— А разве я не должен? — неуверенно осведомился шут.
— Нет! То есть… Ох, Светоч, я должна позвать эрбпринца!
Вольф не успел ее остановить — Элизабет умчалась прочь, позабыв о манерах. Шут озадаченно почесал затылок и пробормотал:
— Я думал, даром речи обладают все…
— Но не ты, — мягко возразил Вольф. — Насколько мне известно, ты не произнес за свою жизнь ни слова.
— Правда? Что ж… Тогда понятно, почему девица ускакала прочь, словно перепуганная олениха.
Говорил шут легко и ладно, вот только его слова никак не вязались с внешностью мальчишки. Он словно пытался подражать взрослым, понабравшись у них и интонаций, и чувства легкого превосходства над младшими.
— Ты помнишь о себе хоть что-то? — спросил Вольф, хмуро вглядываясь в удивленное лицо шута.
— Разумеется. Я любил бродить по молочной реке и часто спасал мелких зверей, — уверенно заявил тот. — Меня впускали в любой дом, я…
— Ты тронулся умом, — заключил Вольф. — Еще сильнее, чем прежде.
— Я могу и обидеться, — шут уязвленно скривился.
— Никакой молочной реки не существует, а всю свою жизнь ты прожил в Грайхайме.
— Не существует? Можешь ли ты быть так уверен, мальчишка, поющий вардлокур?
— Тише! — Вольф подался вперед и зажал рот шута ладонью. — Никто не должен об этом знать, понятно? Не смей упоминать об этом. Никогда.
К его удивлению, шут укусил его, а когда Вольф с воплем отпрянул, расплылся в плутоватой улыбке и мурлыкающим голосом спросил:
— С чего ты взял, что можешь мне указывать?
— Я воспитанник короля, — прошипел Вольф, тряся рукой. — А ты…
— Как глупо думать, что титулы имеют для меня значение! — фыркнул шут. — О, слышишь? Кто-то бежит сюда. И мне кажется, ты должен вести себя уважительно, чтобы я случайно не сболтнул лишнего перед наследником трона.
Спустя мгновение в покои ворвался Леонхарт. Запыхавшийся и покрасневший, он бросился к кровати и обнял шута. Он странно икал, и Вольфу потребовалось довольно много времени, чтобы понять: нет, это не икота, а с трудом сдерживаемые рыдания.
— Я снова здесь, с тобой, — промурлыкал шут, поглаживая Леонхарта по спине. — Твой друг вернулся.
Взрослые слова из его уст звучали до того странно, что Вольфа передернуло.
— Ты говоришь!.. — выдохнул Леонхарт, отстраняясь. — Но как?..
— Кто знает? Возможно, Светоч сжалилась надо мной, — легкомысленно отмахнулся шут. — Чудо, не иначе.
— Чудо, — глухо повторила Элизабет, недоверчиво разглядывая его. — Конечно.
Она перевела взгляд с шута на Вольфа, а тот сумел лишь развести руками, делая вид, что не имеет ни малейшего понятия, как такое могло произойти. Он действительно не понимал, что натворил, и испытывал смятение, граничащее с ужасом.
— Я не смел мечтать о том, чтобы ты заговорил, — пробормотал сконфуженный Леонхарт. — Неужели все эти годы ты понимал меня, но не мог ответить?