— Каково быть рабыней на юге? — спросила меня Одри.
— Так же, как и здесь, — пожал я плечами. — Будешь находиться в абсолютной власти мужчины.
— Я не об этом, господин, — сказала она. — Что я буду носить? Что делать?
— Носить и делать ты будешь то, что тебе прикажут, — ответил я.
— Понимаю, — вздохнула девушка. — Меня заклеймят?
— Обязательно, — кивнул я. — Так за вами легче присматривать.
— А это больно? — спросила она.
— Вначале. Потом быстро проходит.
— А где ставят клеймо?
— На бедре, — сказал я. — Иногда в низу живота слева.
— Я так боюсь клеймения, — поежилась Одри.
— Больно только в самом начале, — повторил я. — А так это всего лишь отметина, по которой за тобой легче следить. По правде говоря, клеймо рабыню украшает. Иногда оно оказывает и психологический эффект.
— Могу себе представить, — пробормотала Одри.
Я погладил ее по бедру.
— Здесь? — спросила она.
— Очень может быть, — кивнул я.
Неожиданно она вцепилась мне в плечи.
— О! — застонала девушка. — Я только подумала о клейме! — страстно зашептала она. — На меня это так подействовало… Пожалуйста, прикоснись ко мне, господин! — Бедра ее были плотно сжаты, между тем девушка извивалась и корчилась от вожделения. — Как мне хорошо, господин! — простонала она, хотя я ничего с ней не делал. — Прости меня, это от одной только мысли о клейме.
— Значит, рабыня, ты жаждешь отведать железа? — спросил я.
— Да, господин, — зарыдала она. — Да! Да!
— На юге я бы тебя быстро заклеймил, — сказал я.
— Ой, господин! — закатила глаза девчонка.
— Теперь поработай! — приказал я.
— Да, господин! Да!
— Послужи мне еще, — приказал я.
— Слушаюсь, господин, — откликнулась Одри. — Я всегда готова тебе служить.
— И тебе это нравится?
— Очень.
— А почему?
— Потому, что я — рабыня.
— Верно, — усмехнулся я.
Девушка захныкала от наслаждения.
— На юге, — сказал я, — много разных городов. Некоторые состоят из огромных каменных блоков, соединенных между собой мостиками и переходами.
— Наверное, это очень красиво, — мечтательно произнесла рабыня.
— Очень, — кивнул я.
— Там много рабынь? — спросила она.
— Ты даже не представляешь сколько.
— Расскажи мне о них.
— Обычно рабыни ходят босиком. Одежда представляет собой коротенькую тунику. Волосы распущены, а на шею набит ошейник с именем хозяина.
— С ними хорошо обращаются?
— Смотря к кому попадешь.
— Понятно.
— Большинство девушек на свою судьбу не жалуются. Разумеется, для этого надо хорошо угождать хозяину.
Одри промолчала.
— Ты считаешь, что это неправильно? — прищурился я.
— Нет, что ты, господин, — поспешно произнесла она. — Просто на Горе с женщинами обходятся так бесцеремонно и безжалостно…
— Именно так, — кивнул я. — Бесцеремонно и безжалостно. Мужчины Гора не походи на землян. Они всегда добиваются от женщины того, чего хотят.
— В глубине души я всегда мечтала о таком мужчине. Но я не думала, что они действительно существуют. И, только оказавшись на платформе работорговца в Сардаре, я поняла, что мои мечты становятся страшной реальностью.
— И вот ты, землянка, стала рабыней и лежишь обнаженная на планете Гор.
— Да, — прошептала Одри.
— Тебе страшно?
— Очень. — Рабыня крепко вцепилась мне в руку. — Почему на Земле никто не знает о Горе?
— Потому, что вам действительно лучше об этом не знать.
— Сколько девушек с Земли доставят сегодня ночью на эту планету? — спросила она.
— Понятия не имею, — ответил я. — Может, и ни одной. Я не знаю расписания невольничьих рейсов.
— Это так ужасно и сладостно…
— Сладостно?
— Еще как! — зажмурилась рабыня. — Мне так часто снился один и тот же сон. Про моего мужчину, как он стоит надо мной, как я прижимаюсь губами к его ногам, а он делает со мной все, что захочет. Иногда он разрешает мне немного покапризничать и посопротивляться, но от этого мое подчинение становится еще пленительнее…
Я вдруг подумал, как нелегко живется рабыням в обществе, где нет настоящих хозяев. Наверное, на Земле таким, как она, непросто найти себе подходящего человека.
— И что говорил господин, который тебе снился? — спросил я.
— Ничего. Он брал меня за руку, после чего я уже не могла пошевелиться, а потом… — Одри засмеялась, — он использовал меня для наслаждений.
— И был при этом безжалостен?