– Странное ощущение… – сделав еще пару шагов в сторону просторной гостиной с панорамными окнами, открывающими еще более восхитительный вид на озеро, нежели в доме ее отца, еле слышно, потирая плечи из-за подувшего из открытой двери прохладного ветерка, произнесла она.
– А? Что? – переспросил Адам, думая, как он будет объяснять Коннору, что его сестра делает в доме лучшего друга, – В доме три спальни, гостевая на первом этаже, на втором этаже спальни хозяев дома, – спустя несколько мгновений начал рассказывать парень.
– Но ты же говорил, что он живет один? – с опасением переспросила Селина.
– Родители Коннора погибли много лет назад, но он все так же бережно относится ко всему, что напоминает о них, – пояснил Адам, – В общем, первый этаж полностью в твоем распоряжении, сестренка! – парень нелепо подмигнул Селине.
Но как только девушка прошла в гостиную, приближаясь к спальне, в которую ее собирался на время поселить ее добродушный брат, к общей, по-семейному теплой атмосфере уюта, пахнувшей, как Селине тогда показалось, на удивление удачной смесью вербены и мяты; от комнаты, которая должна была на время стать убежищем юной волчицы, исходил резкий и отвратительный запах.
Селина остановилась у массивного книжного шкафа, где среди множества известных и не известных ей книг она обнаружила произведения горячо любимых ею Голсуорси и Фицджеральда, чем была приятно удивлена, но привлекла девушку стоящая прямо на виду старая фотография, местами уже потертая, будто ее очень часто доставали из рамки и множество раз тщательно рассматривали каждую ее деталь.
Эта фотография источала своеобразный свет, будто люди, изображенные на ней, сошли с нее и так же, как и на ней счастливо стоят в обнимку, показывая, что их семью ничто не сможет сломить. Любящая мать крепко прижимала свое дитя, будто бы боялась, что вот-вот его отнимут у нее (больше всего Селину поразил взгляд женщины – ее пронзительно смотрящие темно-карие, едва ли не переходящие в черный цвет глаза). Завершением этой идиллии был широкоплечий, мужчина, стоявший немного поодаль, невысокий – на фотографии он выглядел чуть выше своей жены; его пристальный взгляд был направлен на эту картину (девушка подумала, что эти люди уже давно объединены брачными узами, ведь только любящий муж и отец мог так умиротворенно смотреть на свою семью). Где-то в глубине души она задумалась о том, что на секунду позавидовала кареглазому мальчишке, явно унаследовавшему от матери это умение рассматривать людей насквозь и искренне улыбающемуся, ведь у самой девушки никогда не было той полноценной семьи, о которой она мечтала всю свою жизнь.
В то время, как Адам с опаской представлял возвращение друга и его реакцию на сложившуюся ситуацию, и думал, что в конце концов Коннор должен был его понять, Селина продолжала внимательно осматривать первый этаж своего нового убежища.
– Ну что ж, – вырвавшись из глубокого океана своих мыслей, с улыбкой произнес ее брат, – Добро пожаловать! Ну и, располагайся… – неуверенно произнес он.
– И ты даже не покажешь мне второй этаж? – поинтересовалась Селина.
– Да там, собственно, и показывать-то нечего. Всего то ванная и несколько спален… – неуверенно ответил он, и следом спешно добавил, – Я о чем-то хотел тебе сказать…
– С тобой все хорошо? Я еще никогда не видела тебя таким растерянным… – констатировала девушка.
– Все в порядке, – попытался натянуть улыбку ее брат, – Так вот! Будь готова завтра к десяти часам, – продолжил он.
– Хочешь сказать, ты прямо завтра собираешься начать учить меня этим волчьим штучкам? – недовольно фыркнула она.
– Ну… – задумался Адам, – считай, что так! – и, не сказав больше ни слова ожидающей более расширенного объяснения Селине, он поспешил выйти из дома друга.
По мере приближения к дому родителей, парень начинал ощущать недовольство отца. Его уже совершенно не волновало, что скажет Коннор, когда приедет к себе домой и обнаружит там Селину, все мысли его были в том, как спокойно и без провоцирования скандалов объяснить Ллойду, почему он позволил сестре покинуть дом, действуя вопреки словам отца, не говоря уже о том, что парень пренебрег приказам вожака, за что рядовой волк уже давно бы сполна расплатился не только перед альфой, но и перед всей стаей.