Но я отогнала эти ощущения. Никто не мог войти в мою спальню. Я заперла дверь и оставила ключ в скважине. Проникнуть внутрь было невозможно. Но все же… ощущение, что кто-то наблюдает за мной, пока я сплю, не отпускало.
В полночь меня внезапно пробудили чьи-то крики. Сначала я решила, что это лишь обрывок моего кошмара. И я не поверила своим ушам, когда услышала еще один отдаленный плач. Сколько раз я буду просыпаться в этом доме под чьи-то страдания?..
И тут меня настигает мысль.
Кирилл!
Бросаюсь к прикроватной тумбочке. Листок с эскизом моего тела исчез!!!
Это не было кошмарным воображением. Кто-то был в моей комнате, пока я спала. Кто-то? Нет. Это был Моран.
Я помчалась по коридору — сердце сжалось от волнения.
Добравшись до нужного крыла, я с трепетом взялась за медную ручку его дверей.
Гостиная, некогда увешанная восхитительными картинами, теперь представляла собой место разрухи. На полу валялись разорванные холсты, на стенах виднелись следы от когтей.
Едва слышно ахнув, я ринулась в его спальню — там было пусто, и лишь на стене, где ранее красовались пионы, виднелись разводы от пролитой черной краски.
Ужас вцепился в горло, и я поспешила в кладовую. Там, среди пустых мольбертов и разбросанных этюдников, я увидела, что все наброски со мной исчезли.
Недолго думая, я отправилась в общую гостиную, где обнаружила Юргиса, вальяжно расположившегося в кресле за шахматной доской, с видом самодовольного превосходства.
— Где он, Юргис?!
Рыжеволосый волколак вскинул бровь, а на его губах расплылась глумливая усмешка. Небрежным жестом он махнул в сторону парадных дверей.
— Ради всего спиртного! Никогда не вмешивайся так в мою игру, человечишка! — проворчал он, делая неторопливый глоток вина. — В наши дни так трудно найти толкового партнера по шахматам…
Я выскочила наружу в заснеженные сады, стылый ветер хлестал по лицу, пока я лихорадочно искала хоть какие-то следы художника.
И вот среди заиндевевших кустов роз я все-таки наткнулась на него.
Огромный серый волк распростерся на снегу, его дыхание было поверхностным, а глаза сомкнуты в тяжелой дремоте.
Подойдя ближе, в распахнутых звериных глазищах я уловила неподдельную грусть — это точно был он.
Я осторожно протянула руку, чтобы погладить волчий мех.
В глубине сизых глаз промелькнуло признание, и я догадалась, что мой Кирилл оказался в плену этого обличья, не в силах вернуть себе человеческий вид и возвратиться в усадьбу.
Вспомнив колыбельную из своего детства, я принялась тихонько напевать ее.
Волк навострил уши, слушая звуки песни.
Постепенно его массивная фигура стала уменьшаться и искажаться, пока передо мной не возникла мертвенно-бледная, покрытая снегом фигура — парня, которого я уже успела полюбить за его доброту и робость.
Я укутала его в свой меховой полушубок, прикрывая от пронизывающего ветра, в то время как он прижался ко мне.
— Нетрудно догадаться, что у таких, как я, не будет счастливого конца, — раздался сдавленный шепот Кирилла. — В конце пути таких как я ждет одиночество и жалкое существование. Это расплата за иное восприятие жизни. Видеть ее так, как видит художественная натура. Более глубоко… Более уродливо. Но все же находить прекрасное в этом уродстве… Что это — проклятие или благословение?
Его тонкие пальцы подхватили опавший лепесток засохшей белой розы. Он провел лепестком по моим пальцам — эфемерная порция ласки. Я не могла не улыбнуться его лирическим размышлениям. Хоть и были они… Весьма мрачны.
— Все будет так, как ты задумаешь, — тихо отозвалась я, выдыхая облачка теплого воздуха. — Знаешь, моя бабушка всегда говорила мне, что любое проклятие или сглаз зарождается сначала в нашей голове. Так что тебе решать, в какую сторону вкладывать помыслы свои да силы.
— Есть нечто, чему я хотел бы посвятить все свои помыслы… — вкрадчиво улыбнулся парень. — Моим ночным грезам.
Пока он лежал на моих коленях, во взгляде его полыхнула неподдельная восторженность.
— Искусство — это моя жизненная подпитка. А чтобы творить, мне необходимо вдохновение. Всего один поцелуй от тебя, прекрасная госпожа, был бы не просто источником вдохновения. Он был бы для меня стимулом к существованию, — изрек Кирилл, и его речь, подобно путам, оплетающим мое дыхание, лишила меня дара речи.
— В моей деревне меня ждет жених. Я люблю его… Ты не можешь меня об этом просить, Кирилл. — еле проговорила я.
Между нами воцарилось молчание. Затем юноша вновь дотянулся до лепестка розы.