- Снигирь, я Рекс, на два часа от тебя.- кидаю напарнику и даю несколько коротких поверх качающейся растительности. Снигирь лихим прыжком с перекатом сокращает расстояние до сбитого аэростата и, упав наземь, выпускает по кустикам весь магазин...
- Ятить вас... Ур-роды, мля!- доносится из кустов голосом нашего начальника разведки.- Убить вас мало!..
Снигирь смотрит на аэростат и виновато разводит руками. Это был - наш аэростат...
Вурдалак
Сержант Воробьин - на 'и' ударение, позывной Снигирь, мой второй номер - перевëлся в наш батальон из 'махорки', рядовой трупсы. Его командир рекомендовал за острый глаз и наблюдательность, и непременно как разведчика. Ну... Хотел в разведку - попал ко мне. Надо сказать, что ни я, ни он об этом не жалеем. С ним я не боюсь за свою спину, а он рад-радëшенек, что ему незачем скакать по сопкам с кустами на башке и шхериться по потайным углам, рискуя нарваться на патруль. Знай себе - сиди с биноклем у планшетки, вбивай данные по целям, диктуй мне прицел да запихивай в шайтан-трубу снаряды.
За него достаëтся мне. Так как мы числимся по штатам как: гранатомëт реактивный (безоткатный) один штука, расчëт гранатомëтный один штука, - то нас, самых зорких глядунов, пихают во все дозоры и секреты. И, соответственно, мне, как этого самого расчëта командиру, и задачи ставят, и по шее дают. Мы не обижаемся - было бы за что. Сидим себе спокойно, жгëм спиртовку, гоним чай-кофе и травим байки за жизнь.
Вот одна из тех историй...
Был Снигирь на сборах как-то когда-то - рядовая пехота у нас традиционно соревнуется с десантниками. Прилетели, устроились, встали лагерем... Снигиря, как самого зоркого, отправили досмотреть местность на предмет паучьих нор и иных помех в безоблачном существовании, а заодно и добыть чего пожрать. Разнообразить дабы местное меню... В то время мы ещë по планете не отстроились, не забазировались как следует, и поэтому с продовольствием были изрядные проблемы. Ну, делать нечего. Взял Воробьин автомат, напялил каску и пошëл топтать склоны да пригорки в поисках лучшей доли. Час ходил, два ходил... Короче, проплутал он по окрестностям аж до самой темноты.
Пора бы и возвращаться!.. Тем более, что товарищи ждут провизию, а у него, разведчика-следопыта, полный рюкзак паучатины из разорëнного гнезда.
А накануне - солдаты молодого призыва, чисто от нечего делать, сказывали друг другу страшные истории про местных чëрных прапоров и иную параненормальную дребедень. Среди прочих, была сказка про плесневика - бойца, загулявшего до одурения и заразившегося плесенью; как итог - стал воен грибом, но рассудка своего не потерял, и ищет, ищет, и-щ-е-т своих сослуживцев, а найти не может, ибо не видит, и потому всех и каждого л-а-п-а-е-т, а плесени только того и надо, и получается, что залапывает он по ночам насмерть караульных и просто приблудный люд, чем и питается. Короче, крипота относительно пенного разлива, на посмеяться и забыть.
А тут, как нарочно, заплутал Снигирь слегка, подзабыл дорогу до дому. Идëт, бредëт, выставил антенну рации, ищет пеленг на родные стены. Как вдруг... Вдруг! Как зашуршат кусты, как затрещат ветви-прутья, как раздастся из них кряхтение да пыхтение!!..
- Ну, думаю, всë - капец тебе, Воробьин, как есть капец. Сказка сказкой - а вот он, плесневик, живой, блин, в натуре. Как на картинке пред тобой стоит, и смотрит пустыми глазницами... Ща как думаю - подойдëт, схватит, и выходи строиться. И с места пошевелиться не могу, ноги как окаменели, и вообще сам стал как каменный... Ну, думаю, всë, пшиз-здец! Что делать, что делать - что, мля, курва, делать!!! Ну, раз помирать - то с музыкой! Скидываю с плеча автомат, да даю длинную поверх головы, ору на все сопки: 'А ну пшëл нах курва гребанная!! Намотай тебя на винт!! Верблюды египетские пошли на-а-ахе-е-ер!!!'. Весь магазин в воздух высадил! А кусты так - шур, шур, шур - и голосом моего ротного: 'Кхе! Кхе!.. Воробьин... Бумажка есть?..' Ротного, оказывается, запор мучил - с сухарей-то да тушëнки одних - вот он и пошëл до ветру. Сидит, пыжится... И тут я - как заору, да как засажу! У него с испугу всë с позавчерашнего дня до сегодняшнего завтрака - как было, так и выпало...
- Ну, а ты?..
- А я чо - я ничо. Я сама опупела...
Красные фонари
Ночь вступает в свои права - и лагерь затихает. С наступлением темноты, постовые зажигают 'красные' фонари, используемые для общения между постами. Называют их так за линзу светофильтра - ярко-алую, непрозрачную, поляризующую свет так, что его видно только сквозь линзы наших защитных очков. Фонарь ставится с тем расчëтом, чтобы его было видно с другого поста; погасшая лампа автоматически вызывает боевую тревогу, мигающая - сигнал вызова.
Под свет этих ламп очень хорошо думается по ночам. А по ночам думается о многом. Пусть, обычно, и о всякой фигне.
Мне ни холодно особо с этого, ни жарко. Я сижу со своим вторым номером на посту, фонарь светит на соседний пост. У меня на груди висит точно такой же фонарик с точно такой же линзой, подсвечивает мне блокнот. В блокноте я пишу всякую фигню, которая приходит в голову, делаю там всяческие заметки. Но чаще - рисую. Всë, что вижу. Вид с поста на подножия сопок. Раскиданные по низине валуны. Пролетающий над вершинами десантовоз, светящий бортовыми огнями. Спящий у гранатомëта напарник, подпирающий башкой реактивное сопло. Паук, грызущий кочан капусты, упëртый им с кухни...
Две сколопендры устроили драку за нору. Места им, что ли, мало?.. Хелгана большая - а им приспичило именно за эту дырку сцепиться жвалами. Стоят, вытянувшись вверх, как кобры, прижимая лапки к телу и шурша кусалками, раскачиваясь из стороны в сторону, изгибаются вопросительными знаками. Ни одна из них не решается напасть на другую первой, понимает - если она сейчас нападëт, то потеряет преимущество игры на своëм поле, и тогда еë наверняка перегрызут пополам. От такого они, конечно, не умирают - у них только один крупный нервный узел, а каждый членик тела, фактически, может жить сам по себе. Только если отгрызть ей хвост по самые жвала - тогда да, умрëт. А так - подëргается да уползëт, оставив победителю свой хвост.
Слава богу, мы не сколопендры, и воюем только для того, чтобы не терять формы, хватки, быть сильными. Учиться убивать, чтобы жить... Парадоксально. Но именно в этом единстве крайностей и кроется весь смысл бытия.
Записываю мысль в блокнот, пока не сбежала. Пока писал - сколопендры договорились между собой и не стали драться, разбежались по сторонам.
Напарник не очень удачно пошевелился, и сопло гранатомëта, соскользнув с каски, упало ему на плечо. Спит, зараза, не шолох не шелох - не шелохнëтся! Только проворчал что-то невнятное... Святая душа!
Но гораздо чаще в моëм блокноте - девушки. Нам их тут не хватает, очень. Пока мы в своëм расположении, на базе, в Сахаре, мы можем позволить себе сходить в город на целый день - достаточно подать заявку на увольнение, и через несколько дней еë подпишут. Тогда можно достать из рундука свежую чистую форму и, приодевшись, выйти в город. Там много людей, и все они так похожи друг на друга - настолько они разные. Особенно понимаешь это тогда, когда сначала, устроившись в парке, зарисовываешь в блокнот буквально каждое увиденное лицо, а затем перелистываешь эти страницы и смотришь на тех, кто прошëл мимо тебя. Они все проходят мимо - у каждого своя жизнь и свои дела. Каждый из них делает что-то, что для всех нас безусловно важно. Медики, рабочие, техники, наш брат, служащие... Тысячи их!
Но приятней всего смотреть на них. Их много, и все они красивые. Наверное, поэтому я всë ещë хожу сам по себе, даже без дальнего прицела на кого-нибудь. Потому, что люблю их всех - всех одинаково. Иначе сложно... Иначе можно стать как наш начмед, истекающий слюнями и кидающийся на всë, что имеет сколь-нибудь различимые габаритные размеры; и, естественно, огребающий за это со всем пролетарским усердием. Пролетарским - от слова 'пролететь', как фанера над Парижем.