— Ты издеваешься над могуществом моих заклинаний, — сказал сердито колдун. — Тот, кто посмеет глумиться над силой моего колдовства, будет проклят. Я проклинаю тебя!
Толпа вздрогнула, издав тихий возглас «а-а». Пенга с испугом отпрянул, сверкнув белками глаз.
— Не уйдет с неба этот месяц, как твой хозяин поднимет на тебя ружье. Он выстрелит в тебя, и твоя кровь превратится в воду.
Колдун снова сделал прыжок, попятился и, повернувшись, величественно направился к своей хижине.
Его страшные возгласы все еще звучали у нас в ушах, когда мы возвращались в свой лагерь. Пенга был напуган и всю дорогу молчал.
Однако в последующие дни, когда снова начались волнения наших съемок, безумное проклятие колдуна стало постепенно стираться в памяти, и мало-помалу все о нем забыли.
Но вот однажды, когда я с семьей ушел из лагеря, чтобы посидеть с удочкой у реки, где было полно рыбы, наши работники стали уговаривать Пенгу сесть за руль автомобиля. Пенга легко поддался на уговоры. Ему не хотелось ударить лицом в грязь перед своими соотечественниками. Машину он никогда в жизни не водил, но, наблюдая за мной, усвоил самое необходимое, чтобы суметь завести ее и тронуть с места. К сожалению, он не знал, что делать дальше. Последствия были ошеломительны.
Когда мы вернулись в лагерь, там все было перевернуто вверх дном. Палатки сорваны, повсюду разбросаны сломанные, помятые и разбитые горшки, кастрюльки, столы, стулья и лампы. Я узнал, что Пенга где-то прячется. Автомобиль оказался в канаве недалеко от лагеря, в грязи на целый фут. Сначала я испугался, что он совсем вышел из строя и мы остались без средств передвижения, но, к счастью, его крепкая рама легко выдержала все удары, а мотор после небольшой чистки спокойно заработал. Мое раздражение против Пенги постепенно улеглось, и я увидел все это происшествие с комической стороны. Неплохой бы вышел эпизод, подумал я, и решил разыграть всю эту сцену заново.
Однако сначала надо было разыскать Пенгу, главного героя. Ребята обшарили всю местность, стараясь напасть на его след. Но Пенга, страшась моего гнева, убежал в глубь леса. Он был без оружия, и это меня очень тревожило, так как я узнал, что где-то поблизости появился леопард. А леопард в отличие от льва подкарауливает свою жертву тихо и набрасывается на нее сзади. Я взял винтовку, и мы отправились разыскивать Пенгу. Ребята без труда шли по его следу, углубляясь все дальше и дальше в заросли. Неожиданно они остановились, и я услышал где-то слева от себя треск веток. Думая, что это Пенга, я крикнул. Треск не прекращался, и было похоже, что это не человек. Мы стали тихо подкрадываться и вдруг сквозь просвет в зарослях увидели слониху, которая крушила дерево. Я спустил предохранитель винтовки, но слониха уже заметила нас и с шумом скрылась в чаще. Мы вернулись на след Пенги. Я начинал сильно волноваться и прибавил шагу, ведь встреча со слоном показала, какой опасности подвергается безоружный Пенга.
Проплутав около часа, мы вышли на поляну и на дальнем ее конце увидели Пенгу.
— Вернись сейчас же! — крикнул я, но он убежал.
Нужны были решительные меры. Я сделал два выстрела, взяв намного выше его головы. Пенга остановился и застыл на месте от ужаса. Мы бросились к нему, и я начал его убеждать, что вовсе не сержусь. Но Пенга весь дрожал от страха и вращал глазами.
— Бвана, — выдавил он, стуча зубами, — проклятие колдуна!
Я вдруг все вспомнил и с того дня стал более осторожно судить об этой странной магии.
Когда мы вернулись в лагерь, Пенга немного успокоился, и я рассказал ему, что хочу снять на пленку сцену с автомобилем. Пенга слушал внимательно, его глаза сияли от удивления и гордости.
Целый день мы наводили порядок в лагере, и на следующее утро все было готово к съемке. Я укрепил камеру на капоте автомобиля и направил объектив прямо на кабину, чтобы получше можно было показать выражение лица Пенги. Сам я хотел устроиться на правом переднем крыле и давать Пенге наставления.
— Начинаем, Пенга, — сказал я. — Вон там внизу сцепление, поставь туда ногу и посильнее нажимай, пока я не скажу «довольно». А это, — я показал на педаль акселератора, — подает газ. Если нажмешь ногой очень сильно, газа будет слишком много.
Я заставил его проделать все несколько раз, чтобы он получше усвоил, потом показал, как сбавлять скорость и останавливать машину. Когда я садился на крыло, у меня не было никаких опасений. Пенга устроился за рулем, мотор ровно застучал, и я дал сигнал к отправлению.
От сильного рывка я едва не свалился на землю. Машина почти поднялась в воздух, стволы деревьев замелькали у самого радиатора.
— Поверни руль! — крикнул я.
Пенга так ревностно стал исполнять мой приказ, что машина чуть не опрокинулась. Кое-как ее выровняв, он на бешеной скорости понесся к лагерю.
Я думал лишь о том, как бы удержаться на машине, и не мог разобрать, куда мы едем, но все же успел заметить, как Марджори и дети в страхе удирают из лагеря.
— Пенга! — заорал я, стараясь перекричать рев машины. — Убери ногу с акселератора, сейчас же убери ногу!
Автомобиль сделал рывок и помчался еще быстрее. А Пенга совсем потерял голову, пока мы метались из стороны в сторону среди кустов и деревьев. Его подбрасывало на сиденье, а он мертвой хваткой вцепился в рулевое колесо и ни за что не хотел выпускать его. Мне казалось, еще немного — и у меня оторвется голова.
Когда мы снова проносились мимо лагеря, я увидел огромное дерево с толстым суком, торчащим в сторону на высоте около четырех футов от земли. Оно стояло как раз на пути нашей обезумевшей машины, и я понял, что через какую-нибудь секунду мы врежемся в него. В тот самый момент, когда машина налетела на дерево, я невольно пригнул голову. От удара кинокамера сорвалась с капота и свалилась в кабину, пробив ветровое стекло. Я со всего размаху стукнулся левым боком о сук, сорвался с крыла и кувырком покатился по высокой траве, отлетев на несколько ярдов в сторону. Еле дыша, я лежал на земле, а машина продолжала нестись с бешеной скоростью. В конце концов она свалилась с речного обрыва и остановилась, зарывшись носом в грязь.
Я медленно открыл глаза и с облегчением стал слушать, как легкий ветерок шелестит в ветвях деревьев. Первые минуты лес казался мне неестественно тихим, потом я услышал топа людей, бегущих в мою сторону. Когда Мардж и дети нашли меня, я был уже на ногах и ощупывал себя, пытаясь определить, все ли кости у меня целы. Жена моя была бледна от потрясения, дети плакали. Чтобы их успокоить, я старался улыбаться, но, чувствуя острую боль в ребрах, невольно морщился.
— Наверно, у меня сломана парочка ребер, — произнес я, едва переводя дух.
— Если ты сломал только ребра, тебе очень повезло, — сказала Марджори. — Это была глупая затея. Ты мог разбиться насмерть.
В это время ребята из лагеря привели ко мне дрожащего, но невредимого Пенгу. Видимо, когда машина свалилась с обрыва, он, пытаясь выскочить из кабины, потерял равновесие и шлепнулся в грязь лицом. Белки его глаз горели, как два ярких фонаря среди ночной тьмы. Несмотря на боль в боку, я не мог удержаться от улыбки.
Мне повезло вдвойне, так как машина не получила серьезных повреждений. Мы быстро привели ее в порядок, погрузили вещи и отправились в Преторию. Там я пошел на рентген. Медицинское обследование подтвердило мои опасения. У меня было сломано три ребра. Зато все кинопленки остались целы, и это меня утешало.
Доктор наложил мне повязку из лейкопластыря шириною, три дюйма и сказал, чтобы я не снимал ее недели две.
— А как ее потом снять? — спросил я.
— Просто садитесь в горячую ванну, и пусть повязка как следует намокнет, тогда она сама легко отойдет, — ответил он.
Но впереди меня ждали еще большие беды. Моя кожа оказалась очень чувствительной к этой липкой массе, и через три дня под повязкой появилась сыпь и волдыри. Боль была невыносимой, и я попытался снять повязку, но от горячей воды она не отставала. Тогда я попробовал смочить ее спиртом. Знакомые посоветовали мне еще какое-то средство, но ничто не помогало, и в отчаянии я решил просто отодрать ее. Это была самая болезненная операция, какую мне когда-либо пришлось пережить. Повязка отрывалась вместе с кусками кожи, и потом в течение многих дней даже легкое прикосновение рубашки было для меня сущей пыткой.