Он поглощает сырое мясо с каким-то неистовым отчаянием. Вскоре его мучительные стоны сменяются стонами удовольствия. Когда у меня заканчивается мясо, его скользкий язык начинает шевелиться на моей ладони в поисках добавки.
— На сегодня достаточно, — говорю я.
Рот раздраженно щелкает своими кривыми зубами.
Я продолжаю кормить еще и еще. Со временем сытые рты начинают петь гортанным, замогильным голосом. Я чувствую музыку на своей коже, имитирующую ощущение горячей ванны после ночной прогулки. Мое сердце трепещет. Мерцающая голубая пыльца подпрыгивает на полу.
Мужчина в белом лабораторном халате, кажется, материализуется из ниоткуда, но я знаю, что это не может быть правдой. Он щелкает пальцами по губам, заставляя их замолчать. На его широком лбу скопления розовых струпьев образуют тест Роршаха (прим. персонаж ограниченной серии комиксов «Хранители» (Watchmen) от издательства DC Comics). В сухой корке плоти я вижу двух собак, стоящих друг напротив друга и оскаливших зубы.
— Вы нужны нам на столе, — говорит мужчина.
— Я сейчас не могу, — говорю я. — Некоторые из них все еще голодны.
— Это не Ваша забота. — Голос мужчины звучит мягко, но я вижу гримасу за прозрачной хирургической маской. Хлопья кожи отслаиваются от его лица и падают на пол, как розовый снег. Тест Роршаха теперь показывает двух стариков, головы которых полностью повернуты лицом к себе. Они тянутся друг к другу, но их костлявые пальцы не соприкасаются.
— Пожалуйста, ложитесь, — говорит доктор, указывая скальпелем на ближайший стол. У меня внезапно возникает чувство, что он уже резал меня раньше. И я боюсь, что он вырезал из меня что-то нужное.
Отступив на шаг, я говорю:
— Мне нужно перенести эту процедуру. — Мужчина качает головой, в результате чего тест Роршаха снова меняется.
На этот раз я не вижу изображения. А вижу только плоть, шершавую и шелушащуюся.
— Мы больше не можем ждать, — говорит он, притягивая меня за запястье. Только сейчас я замечаю, что мои руки перепачканы кровью из-за мяса для гамбургеров. Я держу свободную руку как можно дальше от остального тела.
— Мне нужно их покормить, — говорю я. — Отпустите меня!
Но от бледных пальцев мужчины не спастись. Вскоре он поднимает меня высоко над головой и швыряет на металлический стол. Комната содрогается. Бледные змеи поднимаются с пола, ухмыляясь человеческими губами, и обвивают своими телами мои конечности.
Рты в стене присоединяются ко мне в хоре криков.
Когда я просыпаюсь, то чувствую, как кровь, густая и скользкая, покрывает все мое тело. Нет, это всего лишь пот. Лунный свет, пробивающийся сквозь витражи с пейзажами пустыни, придает моей коже слабый оттенок индиго.
Я сажусь в постели и осматриваю свое тело. На мне все еще пижама с мейн-кунами, танцующими свинг, и скоттиш-фолдами, играющими на трубе. Я проснулась.
Когда кто-то или что-то стучит в мою дверь, мое сердце замирает как тот испуганный мужчина в туалете. Я представляю, как доктор врывается в мою палату, тычет скальпелем мне в лицо, и его лоб трескается. Нет, я уже проснулась. Все происходит наяву.
Когда начинаю вставать с кровати, мне кажется, что моя голова утыкана гвоздями.
— Да? — спрашиваю я.
В ответ раздается пронзительный смешок. Кто-то снова барабанит в мою дверь, и я понимаю, что мне следует поторопиться, чтобы виновник не успел уйти. Но на несколько мгновений я застываю в темноте, обхватив себя за плечи. Я представляю себе девушку с большими карими глазами и озорной улыбкой. Венок из цветов лаванды косо сидит на ее темных кудрях, и я вижу ее светящееся лицо насквозь. На груди у нее зияющая рана, которая никогда не перестанет кровоточить.
Я открываю дверь.
Вместо девушки я нахожу кучку извивающихся черных крыс. В коридоре раздается еще одно пронзительное хихиканье, но на этот раз оно звучит как бы издалека. Я закрываю дверь и, спеша в противоположном направлении, случайно ударяюсь коленом о прикроватную тумбочку.
— Черт, черт, черт.
Включив лампу в стиле Тиффани, я хватаю телефон и включаю фонарь. Сердце не перестает колотиться о грудную клетку, словно обезумевшее животное в клетке. Приоткрыв дверь, я направляю луч света на грызунов снаружи. На этот раз они не извиваются и не машут хвостами. Это всего лишь игрушки. Они сидят одна на другой, некоторые вверх ногами, образуя хаотичную пирамиду. Их черные глазки-бусинки мерцают в свете моего телефона.
Я помню, как ползала по оранжево-коричневому ворсистому ковру в родительской спальне. Я помню, как мяукала, и мои родители говорили: «Иди спать, детка». А я отвечала: «Я не ребенок. Я котенок». Иногда я бросала взгляд на груды белья на полу, и мне казалось, что рубашки и брюки слегка покачиваются в темноте, словно живые. Вид танцующего белья никогда не беспокоил меня, потому что даже в детстве я знала, что это всего лишь игра света. Это игра моего воображения.
Я слегка пинаю пластиковых крыс и осматриваю коридор.
— Эй? — повторяю я.
Оглушительный хохот заставляет меня, прихрамывая, отойти от двери. Я оглядываюсь, чтобы убедиться, что крысы по-прежнему игрушечные. Так и есть.
Я двигаюсь дальше. Медные светильники висят над картинами в холле, словно дремлющие птицы, освещая ангелов янтарным светом. В конце концов я натыкаюсь на одну из таких фигур, у которой изо рта течет кровь и стекает по костлявому подбородку. Когда подхожу ближе, то по запаху могу сказать, что на самом деле кровь — это кетчуп. Дальше по коридору стоит ангел, глаза которого покрыты кетчупом, а по впалым щекам текут кровавые слезы.
Кто-то в этом доме ведет нечестную игру, и мне нужно выяснить, кто именно. Кто бы ни был этот человек, возможно, он убедил миссис Эверс, что Изабелла — призрак. С этим нужно покончить немедленно. Ради меня и миссис Эверс. С этими мыслями, проносящимися в моем напряженном сознании, я, прихрамывая, двигаюсь дальше, направляя свет своего телефона в темноту впереди.
Я следую по тропе истекающих кровью ангелов к паре белых лиц, лежащих на терракотовом полу. Кажется, кто-то разбил керамические лица и наугад собрал их обратно. Приглядевшись, я замечаю, что нос мужчины перевернут. И отсутствующий глаз женщины находится на лбу мужчины.
Разве я не видела этих лиц раньше?
Да, это хмурые лица из урн на каминной полке. Продвигаясь вперед, я замечаю то, что может быть следом пыли или человеческого пепла. Я иду по этому извилистому следу по узким коридорам, вдоль которых тянутся окна, затянутые кружевами. Пепел приводит меня к другому керамическому лицу на полу. У этого лица нет глаз, а губы и щеки покрыты кетчупом. Керамическое лицо надето на чучело дикобраза, как маска.
— Эй? — спрашиваю я, обращаясь к пустому залу.
Несколько минут спустя я подхожу к дверному проему. Полагаю, в глубине души я знала, что пепел приведет меня сюда, в комнату Изабеллы. Черные лампочки на потолке освещают рисунки белок, сусликов и бобров. Животные мерцают флуоресцентным фиолетовым и темно-синим светом. Я ищу выключатель возле двери, но не могу его найти.
Внезапно слышу тихий голос, шепчущий в направлении миниатюрного домика. Я направляю луч фонарика на игровой домик, но никого не вижу. Маленькая дверца закрыта.
— Кто там? — спрашиваю я.
В ответ раздается только еще больше шепота и сдавленное хихиканье.
Я пересекаю комнату, стараясь не задеть ни книг, ни пластмассовых зверушек, как будто в них могут быть мины-ловушки. Один раз я чуть не поскальзываюсь на огромном карандаше и слишком драматично ахаю. С двери игрового домика стекают злобные символы, написанные кетчупом.
Когда я подхожу ближе, во мне просыпается воспоминание о том, как мой отец обнюхивал половицы и говорил: «Здесь пахнет смертью». А потом я следовала за ним на улицу и наблюдала, как он медленно отвинчивает металлическую заслонку люка. Я представила себе ребенка, лежащего под домом со скрещенными на груди руками, все тело которого было покрыто червями. Мой отец вытащил оттуда опоссума со скрещенными лапами.
В игровом домике нахожу хрупкую фигурку в одеяле с мышиным принтом, накинутом на нее, как на привидение из мультфильма. Она сидит лицом к деревянному столу, уставленному яркими чашками. Из чайника в стиле барокко торчит горлышко бутылки Heinz.
— Эй? — говорю я.
Фигура дрожит, но остается совершенно неподвижной.
Часть меня надеется, что под этим одеялом настоящий человек, а другая, не менее сильная часть меня надеется, что это не так.
Я зажимаю одеяло двумя пальцами и приподнимаю.
Миссис Эверс фыркает от смеха, ее руки перепачканы пеплом, волосы украшены веточками и фиолетовыми цветами. Она одета в изодранную белую ночную рубашку и прижимает к груди плюшевую капибару.
Холодная, невидимая рука обхватывает меня и сжимает.
— Миссис Эверс, — говорю я. Знаю, что должна сказать больше, но слова не идут с языка.
— Видела бы ты свое лицо! — говорит она высоким и неестественным голосом, как у мультяшной птички. — Пойди посмотри в зеркало!
— Миссис Эверс, что вы здесь делаете? — даже когда я говорю, мне кажется, что мое тело работает на автомате. Мое сознание — это шарик статического электричества, висящий где-то над головой, рядом с крышей коттеджа, покрытой черепицей.
Женщина сжимает мое запястье замерзшими пальцами. Каким-то образом все лампы в спальне вспыхивают ярким светом, как только она выходит из игрового домика. Она подводит меня к зеркалу на стене, украшенному латунными каллами.