— Надо, мой друг, хорошенько все обдумать. Ведь Буйджан не похитили? Видимо, она уехала сама.
— Наверное, сама. Понимаете, с неделю тому назад я пришел к ней. Мне сказали, что она в саду. Эта фиалка стояла возле соседнего забора и смотрела на дерево соседа. А за забором, на дереве соседа, кто-то сидел и ловко так сбивал для нее спелые розовые персики. Они падали к ногам киргизки, но она не собирала их. Она смотрела на дерево. Я рассердился и увел ее. Это был тот неверный иблис. Он соблазнил ее.
Абу-Саид плакал, кашель душил его, поднялась температура.
— А вдова Камчибека дома? Или тоже уехала с дочерью?
— Вдова здесь. Каменная женщина. Из нее ничего не выбьешь. Говорит, не знаю, куда делась Буйджан. Но сама не плачет, и не волнуется. Знает она, Василь-ака, знает, подлая…
— Абу-Саид, друг мой. Вам надо забыть киргизку. Неверные женщины не стоят ни слез, ни вздохов. Лучше давайте пойдем и посмотрим, что она оставила нам на память. Документы ждут нас, дорогой мой, наука никогда не изменит нам, она на всю жизнь наше утешение.
Они вышли.
— Я увел вас от Лизы, чтобы повести с вами мужской разговор. Скажите, мой друг, если бы Буйджан сейчас вернулась, вы согласились бы опять стать ее мужем?
— Нет. Она нужна мне только для того, чтобы убить ее.
— Так убейте ее в своей душе. И пусть она в нее никогда не возвращается.
В Музее они сняли попонку, прикрывавшую документы, и принялись раскладывать бумаги, сортируя отдельно письма Датхо, письма Худоярхана и бумаги сыновей Датхо. Казийские, вакуфные и мильковые бумаги составили особую пачку. Документы, связанные с именами тимуридов, отложили для немедленного прочтения. Их было всего четыре. Василий Лаврентьевич взял верхний свиток и принялся читать.
Это было фатально: в человеческой судьбе, как в цветке, чередуются лепестки счастья и несчастья, удачи и промахи. То, что прочел Василий Лаврентьевич, поразило его. Это был документ XVI века. В нем сообщалось, что в скромный вакф махаллинской мечети вдова такая-то с соизволения казия жертвует земельный участок. Границы участка такие: с одной стороны участок оканчивается арыком Оби-Рахмат, с другой — он примыкает к указанной соборной мечети этого кишлака, с третьей — граничит с клеверищем такого-то жителя этого кишлака, а с четвертой — упирается в холм Тали-Расад — подножие обсерватории Мирзы Улугбека, да будет светлой его память!
Вяткин не сразу понял, почему этот свиток лежит вместе с документами тимуридов.
— Мне кажется, — сказал он Абу-Саиду, тщетно пытавшемуся сосредоточиться на каких-то записках бухарского кушбеги, — этот документ придется отсюда убрать.
Абу-Саид Магзум взял документ. И по мере того, как он вчитывался, лицо его становилось все более напряженно озабоченным. Казалось, он оценивал и взвешивал каждую букву, позабыв о своем горе. Взволнованно сдвинул он тюбетейку с чалмою и вопросительно взглянул на Василия Лаврентьевича.
— Василь-ака, вы хорошо прочли вот эти строчки? Вы разве не заметили, что здесь упоминается Тали-Расад — обсерватория? Здесь точно указывается расположение холма.
Вяткин дрожащими пальцами взял свиток и опять перечитал его.
А ведь верно. Это здорово! Эта подробность поможет завтра же утром отыскать и соборную мечеть кишлака, и владельцев клеверища. А стало быть, и Тали-Расад! Друзья вновь и вновь вчитывались в вакуфную грамоту и приходили в восторг от точности, с которой в ней определялось местоположение обсерватории у подножия горы Чупан-ата, на скалистом холме в местности Нахши-Джехан.
Заваленный остатками кирпича и строительным мусором, спускающийся к прозрачному и многоводному арыку Оби-Рахмат, бугор этот был давно известен населению. Вяткин даже как-то записал о нем предание. В нем говорилось, что много веков тому назад на этом холме возвышался величественный храм Урании — богини Неба и Вселенной.
— Соприкоснувшись с великим, — сказал Вяткин, — человек оставляет землю с ее счастьем и горем, и всеми помыслами устремляется в высшие сферы духа и мудрости. Вот у нас в руках кусок бумаги. Но он заставил забыть меня о вновь обретенном счастье любить, а вас — о несчастье быть разлюбленным, стоит ли в таком случае погружаться в мелкие преходящие переживания? Будем думать о небе и дышать чистым воздухом высот!
Небо было похоже на серебристый бенарас, когда друзья на одной лошади выехали со двора музея и шагом поехали к холму Тали-Расад, в сторону Зеравшана.