— Ты отказался?
— Да, — помолчав, глухо ответил Вяткин, и брови его сошлись на переносице, — я отказался.
— Отказался? Да как же ты мог? — с ужасом воскликнула Лиза. — А я так надеялась. Служил бы мой муж по дипломатической части, быстро бы в чинах поднялся, уехали бы мы из этого чертова захолустья в Ташкент, или еще куда-нибудь, мало ли городов хороших! Жили бы, как все люди. Жизнь бы увидели. А здесь, в Самаркандище проклятом, одни могилы да склепы. Кладбище.
— Мне? Мне уехать из Самарканда? — ужаснулся Вяткин, замахал рукою. — Да что ты такое говоришь, Елизавета! Сюда, в Самарканд, на неделю, на месяц, как в святая святых, приезжают из Санкт-Петербурга, из Москвы, из Америки ученые, чтобы соприкоснуться с нашими материалами, краешком глаза взглянуть на сокровища восточной истории. А я имею счастье жить здесь, в самой гуще этих богатств. Мне открыты все клады, все тайники науки о Востоке. И дурак бы я был, если бы хоть на миг бросил все это. Ради чинов, денег, мишуры жизненной…
— Ну и шей себе сам сапоги, ходи без пальто, ходи в латаных штанах! А я уеду! Не могу здесь жить больше!..
Глава X
Если бы Елизавете Афанасьевне сегодня утром кто-нибудь сказал, что с нею случится вечером, она бы молча замахала руками и улыбнулась. А вот — поди же!
Март подходил к концу. Задул по-весеннему свежий ветер, с Агалыкских гор потянулись сизые тучи, к вечеру захолодало. Была суббота.
Лиза собралась к вечерне. В церковь она ходила охотно, была суеверна, почитала праздники и всех святых. Она верила в загробный мир, соблюдала обычаи поминаний, любила гадать, раскрывать значение вещих снов.
К вечерне собиралась как в гости. Тщательно мылась кокосовым мылом, завивала волосы, надевала все чистое. Сегодня она вынула из коробки новое платье. Парижское, от Пакена. Привезли три платья для жены полковника Семевского. Полковник Семевский слыл романтиком: он захотел вернуться в Петербург с женой-азиаткой. Влюбился в дочь известного хлопкозаводчика, Рахиль Пинхасову, женился, получил за женою миллионное приданое. Девушка была действительно красива. Черные, как смоль, волосы, миндалевидный разрез глаз, матовая кожа, грациозность, стройность, худощавость. Через год у Рахили родился сын, а сама она стала невероятно полнеть. Выписанные из Парижа к свадьбе белье и туалеты надеть Рахиль не могла — все оказалось тесным. Пришлось продать. Три платья — очень дешево: никому не годились, были узки, — купила Елизавета Афанасьевна. Решила обновить тафтяное, коричневое, в мелкую серебряную клеточку. К нему — черную бархатную накидку и такую же маленькую шляпу — ток, с серой густой вуалью. Вуаль завязывалась под подбородком бантом, прозрачным и воздушным.
Лиза оделась и вышла из дома. Василию Лаврентьевичу она на столе оставила записку:
«Приходи в церковь хотя бы к концу службы. Время позднее, одной идти жутковато».
В церкви темно, благолепие, тишина. Мальчик, белокурый гимназист, читает у аналоя «Страсти».
Лизе малопонятна славянская речь. Она слушает, но не вдумывается в святые строки. Тихо кладет поклоны у распятия, стоит в правом нефе, за колонной. Церковь наполнялась, зажигались люстры, возле икон поставили высокие подсвечники с желтыми восковыми свечами, ароматно горевшими в своих серебряных гнездах. Застучал на клиросе пюпитрами хор. Солистка пробовала свой кристальный голос. Великолепно пела Шурочка. Немного училась у знаменитой самаркандской пианистки польки, жены офицера. У Шуры серебряный, как ангельская фанфара, альт. Для ее голоса регент написал специальный концерт из Баха, Берлиоза и Чайковского. Это была такая прелесть! Все дамы плакали! — как говорил Василий Лаврентьевич (насмешник), сожалели, зачем не им достался такой голос!
Началась служба. Елизавета Афанасьевна молилась. За Васичку, прости его, господи, который так занят, что и в бога веровать ему некогда. За сестер, что обижают младшую Лизаньку, корят ее, неумелую жену, зачем детей нет. Прости им, господи! За упокой души маменьки, что осталась лежать в сырой земле маленького Сумского кладбища. За все прости, господи, грешную рабу твою Елизавету! За легкие, суетные мысли в глупой голове. За ветреность ее, за чувства, которые она вызывает в мужчинах своим кокетством!
Служба подходила к концу, церковь постепенно пустела, а Лиза со своей очарованной душой все взывала к богу, просила простить ее…
В церковь тихо вошел солдат. Встал у входа, размашисто перекрестился русским широким крестом, обвел взглядом церковь и так же тихо вышел.