— Я понимаю это, — тихо сказала Лиза, — только здесь дело вовсе не в нем, не в Василии Лаврентьевиче. Я перед иконами клялась быть ему верной и всю жизнь быть с ним, что бы ни случилось. Вы — человек чести и должны понять, что и я — человек такой же честности и верности… Да и Васичка без меня не сможет. Мне уйти — значит погубить его.
Арендаренко покачал головой. Видимо, он размышлял, сказать ему то, что он знает о Вяткине, или не сказать, пожалеть эту хрупкую в своей глупой верности женщину.
— Я мог бы сейчас сказать вам, Елизавета Афанасьевна, такое, чего вы про своего Васичку и не думаете. Вы бы сразу забыли о его удобствах. Ну, скажите сами, можно ли не променять жизнь рабыни — да, да, именно рабыни, которая прикована к своему убогому быту, к человеку, который ее не ценит, к вам… невнимателен, скажем так. Словом, к человеку, который в своем роде замечателен, но к вам, безусловно, с давних пор равнодушен. Не променять все это на судьбу баловня, на вольную жизнь обеспеченной женщины большого света? На положение женщины, у которой будет все… и любовь… Как не променять?!.
— И любовь, говорите вы? С чьей стороны любовь?
— Любовь человека примечательного, хоть и немолодого. Уедем?
— Нет. Любви не будет. Любовь — это когда обоюдное чувство. А то, о чем вы говорите… мне хорошо известно. Я письмо получила нынче утром без подписи. Но вы не жалейте меня. Я верна Васичке на всю жизнь. Поклялась. Ведь и вам изменщица не нужна.
— Изменщица… — засмеялся Арендаренко. — Васичку, значит, беречь будете. Ну, что же!
Искаженное слово, произнесенное Лизой, окончательно привело Арендаренко в чувство. Очаровательная женщина, этакая венецианка эпохи раннего Возрождения, с нежным профилем, огромными золотыми глазами, — это мираж, плод его воображения, он всю ее выдумал! Перед ним сидела чиновница, глупая мещанка, полная предрассудков и нелепых выдумок с тупой верностью рабыни.
«А уж и глупа, прости господи», — подумал Арендаренко.
— Проститься нам надо, Елизавета Афанасьевна, — холодно сказал генерал, шаркнул ногою, звякнул шпорами, поцеловал руку. Расстался со своею влюбленностью: — Коли так, что ж, оставайтесь в Самарканде, возле своего Васички.
Дома Елизавета Афанасьевна Васички не застала. На столе по-прежнему лежала ее записка: он еще не возвращался. Лиза достала из комода полученное ею сегодня утром письмо.
«Дорогая Лиза! — писали в анонимке. — Ваш муж постоянно нами встречаем с хозяйкою кишмишного завода, что на Термезском тракте, известною всем своею распущенностью и безнравственностью. Муж ее выгнал за связь с конюхом. Но и конюх от нее ушел, от этой развратницы. Теперь она отбивает вашего мужа. Берегите свою честь».
Почерк мелкий, дамский. Кто бы это мог быть? Сестрам не покажешь, Васичке — тем более. Будь что будет! А что может быть?..
Елизавета Афанасьевна раскинула карты и принялась гадать. В это время щегольская черная коляска уносила генерала Арендаренко все дальше и дальше от Самарканда.
Самарканд расположен в горном краю, и проявление стихий здесь всегда яростно. Холодные зимы заносят долину Зеравшана высокими снегами и резко сменяются восхитительными веснами с обильным цветением садов, бурными грозами радости, сказочным изобилием света и — землетрясениями. Томительно жаркие дни летом переходят в упоительную прохладу звездных ночей; осенью выжженная степь, подступая под самые пределы города, покрывается яркой зеленой травой, сады зацветают второй раз, обманутые ласковым теплом; золотые виноградные гроздья, горы дынь щедрым потоком вливаются под навесы базаров. Зеравшан уносит вороха желтой листвы тугаев и прибрежий.
Сегодня с утра небо заволокли бурые грозовые тучи. Они висели над городом, напоминая о селях в горах, обвалах, перегораживающих реки, о снесенных стенах и сорванных крышах, о смытых посевах, поваленных деревьях.
Василий Лаврентьевич задержался в Областном Правлении, добывая в военном губернаторстве достаточно крупные полотнища брезента, чтобы охранить от размывания раскоп на холме обсерватории, прикрыть его. Раздобыв брезент, он помчался к Кирше Иванову в школу просить подводу для доставки: от военного пакгауза до обсерватории путь не близкий, тяжесть эту не дотянуть на руках. К трем часам, едва успели все устроить, начался дождь.
Промокли до нитки, но главное сделано, можно перевести дыхание. Раскоп спасен! В этот день Василию Лаврентьевичу было не до красот природы, не до поэзии начинающегося дождя, не до переживаний — все поглотила забота рабочего человека, столкнувшегося со стихией.