Друзья быстро разобрали лопаты и кетмени, Василий Лаврентьевич со своей кайлушкой двинулся вперед. Абу-Саид Магзум тоже было взялся за кетмень, но его окликнул бдительный Таджиддин-хаким.
— Саидджан! — крикнул он властно. — Если вы думаете, что художнику-каллиграфу ваши друзья позволят копать землю, то вы очень ошибаетесь. Мы бережем ваши руки. Да и здоровье ваше совсем не такое, чтобы… и вообще, во всем слушайтесь сегодня нашего начальника — Василя-ака.
— На мой взгляд, уважаемый Абу-Саид, Таджиддин-ака прав, — сказал Вяткин, — а потому, я прошу вас, возьмите рулетку и обмеряйте холм так, как я вам сейчас покажу.
Абу-Саид Магзум, очень довольный таким вниманием, подобрал полы халата за пояс, поправил на голове кошомную шапку и принялся за дело.
— Сколько? — кричал Вяткин, забывая, что его образованнейший друг, выдающийся востоковед, неграмотен по-русски.
— Тирисить, — отвечал Абу-Саид.
Они перешли на новое место, и опять Вяткин спрашивал:
— Сколько?
— Сойрок дува.
— Сколько?
— Пийдисат чейтыры аршин.
— Послушайте, — опомнился, наконец, Вяткин, — откуда вы знаете русский счет?
— А я разве не говорил вам, нас брат ваш, Гриша-ака, всех учил, всем русскую грамоту дал. Даже моя свекровь от первой жены и моя дочь, а также жена и дочь Эгама-ходжи — все научились и читать и писать по-русски. Говорить — нет, еще не научились, а грамоту все знают.
Таджиддин-хаким — этот выдающийся врач, а сейчас повар, хлопнул себя по коленям:
— Товба! Выходит я самый среди вас неграмотный?
Все рассмеялись. А Василий Лаврентьевич покачал головою: его друзья научились русской грамоте не у него, близкого им человека, а у его заезжего брата. И когда тот успел? Он же, друг этих людей, не нашел времени, чтобы сделать полезное для них дело. Так с чьей же стороны идет это «делание добра»? Где же они у него, Вяткина, благородные движения души? «Обюрократился совсем, — думал он с горечью, — человеком быть перестал!»
Зиму Василий Лаврентьевич прилежно работал в музее. Реставрационная работа всегда нравилась Вяткину. Именно ее-то он и считал в музее самой главной и самой нужной. Процесс воссоздания исторического экспоната в его первозданном виде увлекателен, что и говорить, — но для Вяткина он был тем более любезен, что все эти разбитые чашки, сломанные металлические предметы, стеклянные осколки, глиняные статуэтки он находил сам. Работа успокаивала мысли и делала призрачными все неприятности на свете. В самом деле, чего стоят все наши треволнения, если разбитая амфора, ожившая в твоих руках, тысячу лет тому назад видела солнце, слышала пение соловья, ощущала аромат розы, — все призрачно, все преходяще! Стоит ли переживать и печалиться по пустякам? Люди еще более хрупки, чем эта керамическая прелесть?
В то хмурое утро Василий Лаврентьевич тоже сидел и склеивал черепки чаши, найденной им когда-то на Афрасиабе.
Клей он придумал сам. Склеит два черепочка и свяжет веревочкой, чтобы высохли. Потом еще два. И так всю чашку склеит и высушит. Нервы успокаиваются. А вот сосед — Сергей Христофорович Файнер, врач, приглашает на охоту. И хоть на выездах с ними вечно что-нибудь случается, опять позвал Вяткина в горы.
— Кстати, мне губернатор предложил купить в Агалыке, — рассказывал доктор, набивая патроны, — несколько участков. Дачу.
— Кто же станет жить на этой даче? Ведь она на безлесных горах.
— Сделаю горно-туберкулезный санаторий. Бальнеологический курорт.
Деревья стояли в розовой изморози. Пели кишлачные петухи, летели на кормежку голуби. Женщины шли за водою к родниковому арыку.
Дорога к Даргому, припорошенная снежком, уводила далеко в степь за мостом, к самым горам — голубым и розовым от утреннего солнца.
— Эко снежище! — похвалил Василий Лаврентьевич горы. — Видно, быть урожаю.
— Надеюсь. Если сейчас купить землю, что выгодно посеять?
— В зависимости от того, что за земля, как орошается, сколько солнца.
— Смотрите-ка, всадник! — указал Сергей Христофорович куда-то влево и перекинул из-за спины ружье.
— Джигит какой-нибудь нарочный, — спокойно ответил Вяткин, — или, может быть, тоже охотник?
Всадник тем временем приближался, и вскоре дальнозоркий Вяткин смог разглядеть карего коня и сидящего на нем человека, одетого в рыжий суконный чапан и лисью шапку, за плечами всадника болталась охотничья двустволка, а к седлу была приторочена дикая горная коза.