— Дехкане, — обратился к ним Василий Лаврентьевич, — мусульмане! Мы очень просим вас пойти с нами, куда поведет нас этот человек, — и он указал на Эсама-ходжу.
Тот уже успел подкормить свою лошадь и запряг ее в арбу. Он быстро выехал вперед. Народ пошел за арбою, за ними шли стражники; сельский староста. Каллябай и русские двинулись позади всех. Василий Лаврентьевич демонстративно пощелкал затвором дробовика и для острастки положил его на луку седла.
Но едва Эсам-ходжа повернул в глубь ущелья, как Файзи-шайтан развернул своего коня и поскакал прочь. Но не тут-то было! Толпа схватила под уздцы его коня, стащила старосту вниз, поясами связала ему руки. Каллябай, бледный, как его чалма, выжидая, сидел на лошади и пристально глядел вперед. Стражники встали по обе стороны от него, и процессия двинулась дальше. Возле горного потока арба остановилась: дальше шла верховая тропа, повозки распрягли.
Верстах в пяти от кишлака Тали-Нур, в ущелье, заросшем арчой и высокими травами, на высоте двух сажен от тропинки, темнело отверстие пещеры. Внизу лежал шест с набитыми планками, заменявший лестницу.
— Джан-палван, помогите нам, — обратился Вяткин к парню. Тот быстро приставил шест к отверстию пещеры и полез туда.
— Она умерла! — крикнул он вниз.
— Дайте-ка я сам. — Сергей Христофорович спрыгнул с лошади, вскарабкался по шесту и исчез в темной норе. Толпа молча следила за всем происходящим. Наконец показалась голова врача.
— Нужно одеяло или теплый халат, — сказал он, — мать и дитя раздеты донага. Кажется, еще живы. Но я не могу оторвать женщину от стены. Она прикована цепью.
Полезли в пещеру еще двое — Ташкул Аманов и какой-то его приятель. Они совместными усилиями разорвали цепь и кинули ее вниз. Толпа зароптала. Кто-то кинулся к Файзи-шайтану, другие стащили с коня Каллябая. Но вмешался Вяткин: преступников будут судить по закону. Здесь, в кишлаке.
Буйджан была в беспамятстве. Ее с головою завернули в бараний тулуп Каллябая. Ребенка временно отдали в семью нового старосты Ташкула, семейство которого тоже недавно пополнилось сыном. Вяткин дал ему пять рублей на молоко и сказал, что дня через два малыша заберут.
Буйджан привезли не в дом ее мужа Абу-Саида Магзума, а в дом ее матери. Помешанная и больная, она отказывалась от еды и никого не узнавала.
Абу-Саид Магзум не захотел ее видеть. Произнесенная трижды формула развода черной тенью легла на его любовь к алайской фиалке. Он продолжал верить, что побег Буйджан был совершен не без ее согласия. Таджиддин-хаким сам осмотрел Буйджан, прописал лечение мумиё и травами; велел выдать из своей аптеки матери пациентки то и другое и надолго уехал в Афганистан за травами и в Индию за ядами и целебными снадобьями.
Вернулся он, когда безумную Буйджан похоронили, и свежая ее могила покрылась нежным пухом весенней травы. Заботливый друг, он немедленно навестил Абу-Саида Магзума, расспросил о здоровье. Из узорного хурджуна извлек яшмовую шкатулку, полную лекарств, выбрал странную, светящуюся банку, полную зеленой вязкой благоухающей пасты, и оставил ее Абу-Саиду Магзуму. Велел принимать по шесть раз перед едой и чаем в течение дня.
— Я устал жить, мой друг, — вздохнул Абу-Саид Магзум, — живу, живу, и никакой радости нет. Нет и надежды.
— Это — неверно! — воскликнул Таджиддин. — Из Индии я доставил вам это редкостное лекарство, оно исцелит вас, а здоровье — это уже радость.
Василию Лаврентьевичу он преподнес пенал полированного сандалового дерева, украшенный на конце длинной шелковой кистью. В пенале лежал завернутый в алый шелк пергамент, на котором, нанесенные тушью, красовались странные значки и надписи, выполненные искусными индийскими каллиграфами.
— Гороскоп? Для меня?
Таджиддин-хаким поклонился:
— Для вас, дорогой друг. Его составил известный астролог Нимкант Гуру-Чарн. Я был поражен, когда увидел полное совпадение.
Вяткин поднял темные глаза:
— Какое совпадение?
— Вот здесь, на отдельной бумаге, указан ключ ко всем надписям Нимканта Гуру-Чарна. Ваша судьба — под знаком звезды Альтаир из созвездия Орла. Судьба Мирзы Улугбека — тоже.
— Я не знал этого! Но звезда Альтаир символизирует препятствия?
— Да. И счастливое их преодоление.
Работа продолжалась. Высота холма от подошвы до вершины оказалась около тридцати аршин. Ширина в основании — с востока на запад — около сорока сажен. А с юга на север — около восьмидесяти. Холм круто обрывается в три стороны и отлог только к северу. Видимо, оттуда и шла дорога к обсерватории. Вершина Тали-Расад совершенно плоская. Должно быть, срытая, даже с небольшой впадиной в середине. Словно стояло здание, а после рухнуло, оставив круглый контур размытых дождями стен, занесенных затем тонким слоем грунта.