«Так-то оно так, — вздохнул Вяткин. — Но вот на конвертах я вижу какие-то пометки красным карандашом. Их явно вскрывали. Тут чувствуется рука статского советника Болеслава Владиславовича Закржевского. Ведь почта состоит в одном ведомстве с жандармами, в Министерстве внутренних дел.
Но руки теперь у него развязаны, он может действовать. Спасибо чудаку Бартольду! Мир держится на чудаках.
Наконец-то он мог обнародовать свое открытие и не прятаться с ним от добрых людей. Не теряя времени, Вяткин написал предварительное сообщение в «Туркестанские ведомости», в «Известия Комитета для изучения Средней и Восточной Азии», в Русское астрономическое общество в Петербург, а также в местное Хозяйственное управление.
Первым, конечно, ответило это последнее учреждение:
«Рассмотрев вопрос о постройке монумента памяти астронома Мирзы Улугбека, Хозяйственное управление решило, что постройка памятников и монументов является для Самарканда недоступной роскошью. А посему, за недостатком средств…»
Ну, тут все ясно. Зато большая наука порадовала Василия Лаврентьевича. Откликнулся крупнейший астроном России профессор Глазенап. Откликнулась Пулковская обсерватория. Русское астрономическое общество создало специальный комитет. Отозвалась и Ташкентская обсерватория. Директор ее Померанцев опубликовал восторженную статью, физик Сикора призвал туркестанцев жертвовать на памятник великого человека. Русский политический агент в Бухаре Лютш сообщил, что для постройки памятника Улугбеку эмир бухарский жертвует пять тысяч рублей.
Вяткин получил еще одно заказное письмо от Бартольда.
В нем содержалась, кроме небольшой любезной записки, обширная выписка из сочинения Гиясуддина из уже известного Вяткину сочинения «Астрономические инструменты». Но между экземплярами Василия Лаврентьевича и Бартольда была разница. Список Бартольда содержал подробности, которые в списке Вяткина были опущены. Это много помогло Вяткину в понимании инструмента, найденного на Тали-Расад.
Но самое главное — в письме имелась выписка из протоколов заседания Русского комитета, в которой говорилось:
«За открытие обсерватории Мирзы Улугбека в Самарканде Василия Лаврентьевича Вяткина, члена-корреспондента Комитета, наградить вновь учрежденной золотою медалью имени барона Р. В. Розена. Местного антиквария же и катыба Абу-Саида, сына Магзумова, наградить премией в 100 рублей за содействие этому открытию».
Вечер сгущался в бархатистую ночь, благоуханную, праздничную. Устланная коврами и шелковыми одеялами суфа под виноградником, ярко освещенная светом керосиновых ламп, манила к себе; сложенные рядом с нею музыкальные инструменты сверкали перламутром, кораллами и золотой кожей. Молодая свежая листва винограда еще неплотными гирляндами переплеталась на стропилах беседки, сквозь нее сверкали и искрились крупные звезды. В высоких курильницах по углам суфы тлели угли, чашечки с ароматными травами стояли рядом.
Ели плов, пили в угоду мусульманскому благочестию муллы Магзума кипяченое виноградное вино. Абу-Саид Магзум, одетый в ярко-зеленый парчовый халат и белейшую чалму с золотой индийской кистью, взял затянутый голубой кожей кашгарский рубаб, медленно взошел на возвышение и сел, подняв одно колено, как должны сидеть благовоспитанные люди. Художник провел нежными пальцами по струнам рубаба, струны издали тихий стон. Как крыло бабочки, замелькал медиатор, из уст упали жемчужины слов:
Абу-Саид вздрогнул и покачнулся. Рука его выронила рубаб и легла на ковер вяло и безжизненно. Изо рта хлынула кровь. Он всхлипнул и вытянулся на суфе.
К нему бросился Таджиддин-хаким. Василий Лаврентьевич пробовал приподнять друга на подушку.
— Он умер, — сказал врач, — нам надо перенести его в дом.
— Мой сын! Мой сын! — кричал мулла Магзум. Василий Лаврентьевич окаменел. К болезни Абу-Саида все привыкли. Как-то уже смирились с его состоянием. Но смерть его была все-таки неожиданной. Она, как видно, всегда бывает неожиданной. И надо же — в такой вечер…