Неожиданно появился в музее давно не показывавшийся доктор.
— Ну, батенька, как вы тут. Уже устроились в новой раковине? А? Вот ведь как в русской сказке: два братца через дорогу живут, а друг друга не видят. И живем рядом, а встречаться перестали. Даже на охоту больше не ездим. А что, Василий Лаврентьевич, не махнуть ли нам на Джизакские озера, на уток? А?
— Отчего же не махнуть? Можно и махнуть, — отвечал Вяткин.
Десятый час утра. День снежный и морозный. Хорошо горели дрова в новых печах — сегодня печи топил сам Василий Лаврентьевич, — в окна светило солнце и зажигало на пахнущих мастикой и скипидаром зеркальных полах музея костры искр и радуг. Мысли Вяткина заняты своими делами. Почему-то не пришел сегодня на работу Таш-Ходжа. Что там с ним?
Доктор разговаривал, а Василий Лаврентьевич чистил жесткой щеткой заржавленные доспехи древнего рыцаря, щипчиками исправлял звенья цепочек, наждачной шкуркой протирал инкрустации, мурлыкая себе под нос свой казацкий мотивчик:
На столе лежали страницы готовящейся книжки «Архитектурные памятники Самарканда». Раскрытая страница содержала описание мечети Биби-Ханым. Она показалась Сергею Христофоровичу очень интересной, и он все косил на нее глаза и даже успел прочесть, пока разговаривал, несколько верхних строк. Почерк угловатый, но легко читается:
«Общий вид их поражает своею красочностью, нарядностью и благородным изяществом изразцовых одежд. Они бесподобны по общему эффекту, неожиданной новизне и разнообразию орнамента…»
Доктор посмотрел на рафинированную, прямо-таки эстетскую рукопись и перевел глаза на ее автора. Василий Лаврентьевич сидел в грубых самодельных сапогах, в вылинявшей на солнце гимнастерке, много лет ношенной чиновничьей тужурке, до самых глаз заросший бородой, весь в волосах — не очень-то красивых, не особенно-то холеных. И только громадные агатовые с живым огнем глаза его были выразительны и красивы. Красив был и светлый высокий лоб.
Без стука вбежала Лиза. Кое-как накинутый на голову пуховый платок ее сбился:
— Зор-Мухаммеда убили!
— Как убили? Кто? Откуда ты взяла? Да ты сядь, сядь.
Но Елизавета Афанасьевна не могла сидеть.
— Ночью это случилось, на рассвете, возле обсерватории.
— Надо ехать! — схватился Вяткин. — Уж вы извините, Сергей Христофорович. В другой раз мы продолжим нашу интересную беседу.
— Вместе поедем, Василий Лаврентьевич, я ведь в коляске.
— Ты, Лизанька, тут с Костей побудь, а то у нас никогошеньки в музее не остается. Вот беда, вот беда…
Они сели в коляску доктора — роскошную, лаковую, обитую внутри серым сукном и затянутую чехлами — и поехали к обсерватории.
Проезжая мимо мечети Биби-Ханым, у подножия которой кипел базар, Сергей Христофорович посмотрел на минареты:
— Я прочел первые строчки вашей поэмы о мечети, — сказал он, — иначе это не назовешь, как поэмой. Надо уметь увидеть. И надо найти слова, чтобы сказать об этом. Вы поэт, Василий Лаврентьевич, и я люблю вас за это.
— То, что я пишу, получит весьма прозаическое применение. У нас в городе бывает столько гостей, что сам я уже не в состоянии всем показать его достопримечательности. Вот, по рекомендации генерала Одишелидзе, я и решил написать такую книжечку. Поймаю его на слове: пусть-ка он ее издаст!
Говорит Василий Лаврентьевич, а в голове все эта проклятая песня: пророческая какая-то, зловещая.
Коляска заскользила вниз, к Сиабу. Копыта лошадей зацокали по настилу деревянного моста, пронеслись мимо рисорушки, мимо гранатовых садиков и первых домов кишлака и остановились возле резной распахнутой настежь калитки.