Время уже начинало гнать, было уже не до конфликтов, и вторая половина утра обошлась без них.
— Мам, ты чулков моих не видела? — спрашивала Аня, бегая в их поисках по всей квартире.
— Чулок! — поправляла мать. — У тебя среднее образование.
— Ну, чулок! Не видела?
— Видела. На кухне, на холодильнике.
Было и комическое: Лида потянулась за своим надкусанным бутербродом, обнаружила его отсутствие на столе, сидела мгновение, ничего не понимая, — и поняла: бутерброд ее дожевывает мать. Спросила ошеломленно:
— Ты чего бутерброд мой съела?
— А, так это твой! — обрадованно ответила мать. — А я все думаю: вроде я себе с колбасой делала, а тут с сыром.
Потом Аня лихорадочно начала метаться из кухни в прихожую, из прихожей в комнату, из комнаты снова на кухню, разыскивая свою сумку, зонт, куртку.
— Ой, Лидка, — пробегая мимо Лиды, суматошливо попросила она, — будь другом, позвони, сколько там времени?
— «Который час»! — услышав, поправила ее Нина Елизаровна.
Аня отмахнулась от матери:
— Ой, ну у меня же нет твоего высшего!
— Семь часов пятьдесят девять минут, — сообщила Лида, выслушав по телефону ответ автомата.
— Ой, опаздываю! — совсем заполошно заметалась по квартире Аня и между этими метаниями торопливо спросила Лиду: — Слушай, так в шесть ты дома будешь, ты мне не сказала?
— Буду, должна, во всяком, случае, быть, — не понимая, к чему она, ответила Лида.
— Тогда, слушай, Мишка придет, ты уж его займи, я, может быть, задержусь немного.
— Ты задержишься? — удивилась Лида. — На работе?
— На какой работе! — нетерпеливо отозвалась Аня. — Дело у меня одно есть.
— Что за дело, раз ты в театр идешь? В театр! — подчеркнула Лида. — Перенеси на другой день свое дело.
Аня на секунду приостановилась.
— Не могу перенести. — И тут же проговорила прежним нетерпеливым тоном: — Ой, да ну мне некогда обсуждать с тобой, я опаздываю. Займи, в общем.
Она вылетела из квартиры, хлопнув с размаху дверью, цепочка на двери позвякала, болтаясь от удара, умолкла, и вся квартира сразу наполнилась тишиной.
— О боже, — сказала Нина Елизаровна. — Целого часа ей не хватило собраться спокойно.
Она проговорила это самой себе, вовсе не ожидая никакого ответа от Лиды, но Лида не удержалась.
— Мама, перестань. Что ты все на нее… Так нельзя. Ведь ты ее просто затерроризировала.
— Я? Затерроризировала?! — мгновенно взвилась Нина Елизаровна. — К бабушке в комнату она входить не хочет — я ее затерроризировала? Из зарплаты копейки в дом не вносит — я ее затерроризировала?!
Она могла, наверное, еще долго продолжать в таком роде, но Лида перебила ее:
— Мама, она еще просто не взрослая! Еще не созрела. Не чувствует еще. Не понимает. И насчет зарплаты тоже. Как это так: раньше обходились без ее денег, и ничего. А сейчас вдруг вынь да положь. Она просто не понимает.
— Вот-вот, — перебила теперь в свою очередь Нина Елизаровна. — Ты все понимаешь. Все прощаешь. Оттого и в жизни у тебя так. Тридцать лет, а все с матерью…
— Мама! — запрещающе, едва не криком, остановила ее Лида. — Мама! Я прошу тебя!
Привлекательное ее, молодое еще лицо все пошло красными пятнами. То как бы несколько отрешенное выражение в глазах, которое, может быть, и составляло главную прелесть ее лица, полностью, до самого дна вытеснилось стыдом.
Нина Елизаровна хотела сказать дочери кое-что еще, но эти красные пятна, этот стыд в глазах заставили ее сдержаться. Некоторое время они сидели за столом напротив друг друга молча, потом Лида, не допивая своего чая, встала и ушла в прихожую одеваться. На кухню она вернулась уже в плаще, совсем готовая уходить.
— Во сколько ты выйдешь? — спросила она мать. Голос ее был сдавлен, однако говорить она старалась ровно и спокойно.
Нина Елизаровна работала экскурсоводом в музее, смена ее нынче начиналась в два часа, и значит, выходить из дома нужно ей было где-то в час, в начале второго.
— Понятно, — выслушав ее, что-то прикидывая про себя, сказала Лида. — Мы с Мариной возьмем тогда работу домой, но раньше половины второго нас едва ли отпустят…
— Ничего, — сказала Нина Елизаровна. — Час, полтора, в крайнем случае, бабушка и одна побудет. В двенадцать я ее покормлю, как обычно, и побудет.
— Побудет… — отозвалась Лида. — Только, по-моему, мучается она очень, когда одна остается… боится. Может быть, ты сможешь меня дождаться?
Непонятно, зачем она просила об этом, ведь знала же, что нет, и Нина Елизаровна ответила с резкостью: