В этот момент зазвонил телефон. Молдовяну поднял трубку:
— Да! Слушаю!
Лицо его оживилось, на нем появилось удивление. Морщинки расправились, глаза засветились, улыбка стала еще шире. Он кончил разговор, осторожно положил трубку на рычаг, немного подождал, опустив голову, словно стараясь глазами что-то найти на полу, потом поднял голову и произнес с некоторой торжественностью:
— Господа! Сообщаю вам долгожданную весть. Армия фон Паулюса капитулировала. В Сталинграде тишина! Прошу вас разойтись по казармам и рассказать людям, что означает этот поворот в дальнейшем ходе войны. Германия поставлена перед лицом неминуемой катастрофы. Фронт поворачивается на запад…
В комнате остался только Штефан Корбу, чуть странный, безразличный, словно бы его не касалось все то, что происходит в мире. Прежний интерес к дискуссии, свидетелем которой он только что был, исчез. Им вновь овладела прежняя тоска.
— А! — увидел его комиссар. — Что же вы хотели мне сказать?
— Переведите меня в другой лагерь. В Оранки, Монастырку, в Красноводск, в Караганду… Куда угодно, только не оставаться здесь!
— Да что с вами? Вы в своем уме? Вы воображаете, что я располагаю вашей судьбой по своему усмотрению. Почему?
Ему захотелось крикнуть в лицо Молдовяну:
— Потому что я люблю вашу жену! Потому что любовь эта гложет меня! Потому что не могу больше переносить того, что у вас есть все, а у меня ничего! — И он, разумеется, без сожаления сказал бы все это, если бы не появление взволнованного доктора Анкуце.
— «Штабисты» объявили голодную забастовку в знак траура в связи с капитуляцией в Сталинграде.
Комиссар мрачно посмотрел на Корбу:
— И вы хотели бежать в другой лагерь! Теперь понимаете, почему этого не следует делать?
Перед румынской казармой прямо на снегу стояли котлы с едой. Комиссар, Корбу и Анкуце остановились. Доктор заметил:
— Все еще не прикасались к еде. Ситуация не изменилась.
Штефан Корбу нагнулся, чтобы приподнять деревянную крышку одного из котлов. Наружу вырвался горячий пар, сильный запах консервированной рыбы.
— Еще можно есть. Не остыло.
Комиссар, нахмурив брови, посмотрел на котлы. Обошел их и вдруг остановился:
— Внесите, пожалуйста, в казарму!
В этот момент из здания для политических комиссаров появился Деринг. Взволнованный, он направился к немецкой казарме. Увидев недоуменный взгляд румынского комиссара, Деринг объяснил:
— Люди Риде объявили голодную забастовку!
Потом, отозвав его в сторону, Деринг сообщил, что ему удалось узнать, как было организовано сотрудничество между двумя фашистскими группами.
Молдовяну вошел в казарму. Большая часть военнопленных кончала обед и теперь с напряженным любопытством ожидала, что будет дальше. Молдовяну направился к комнате, которую занимали «штабисты», и остановился в дверях. Его встретила мрачная напряженная тишина. После того как Голеску удалось призвать к порядку нежелавших подчиниться его внезапно принятому решению, волнения среди «штабистов» несколько улеглись. Одни лежали неподвижно на койках, устремив взгляд в потолок, другие сидели, словно застывшие изваяния, глядя куда-то в пустоту.
И все-таки кто-то не выдержал и жалким голосом произнес:
— Какое мне дело до несчастья под Сталинградом? Мне есть хочется…
Молдовяну испытующим взглядом обвел верхние и нижние ярусы коек. Он увидел суковатую палку Голеску, сидящего прислонившись щекой к одному из столбов, и пошел сразу туда. С подушек в его сторону поднялись головы, глаза пленных жадно следили за каждым его движением. Как ни старался комиссар сдержать раздражение, оно все равно проявилось в напряженности походки, в неподвижности бледного лица. Трудно было предположить, что задумал комиссар. Вот почему напряжение людей росло с каждым его шагом.