Молдовяну первым очнулся от околдовывающего чувства. Потер ладонью лицо, чтобы прийти в себя, и повернулся к Штефану.
— Нет! — воскликнул он. — Не могу согласиться с вами. Больше ничего, чем сказать, что их слухи абсурдны, я сделать не смогу. И бог весть сколько раз я это уже делал! Они же ни на йоту не верят моим объяснениям, тем хуже для них! Не везти же их на Карельский фронт, чтобы они посмотрели, продолжается ли война с Финляндией и что пленные финны не репатриированы, а лишь собраны вместе в один созданный для них специальный лагерь. И под Курск я их не повезу, чтобы показать, что ни один советский маршал не попал в окружение и что на самом деле ваши генералы во главе с фон Паулюсом находятся в лагере около Москвы. Или, может быть, поехать с ними на берега Каспийского моря, чтобы удостовериться в том, что легочные больные, выздоравливающие от тифа, инвалиды и генерал Кондейеску живут в санатории? Может, попросить турецкого посла нанести нам специальный визит, чтобы любители слухов убедились, что ему никто не выдавал мандата посредничать для выяснения у Германии условий капитуляции? Ну нелепо же! Так что господам остается лишь спать с узлами под головой и спокойненько ожидать появления немецких танков у ворот лагеря. А мы будем продолжать передавать правду об обстановке на фронте, как это делали всегда, честно, открыто, подробно. Лично я не вижу причины для озабоченности. Одним словом, не вижу необходимости в проведении мер, предложенных вами.
Штефан Корбу наконец понял причину гнева комиссара. Но к кому он был обращен? Слабый свет уходящего дня не позволял хорошенько разглядеть лица людей, находящихся там. Потом непроизвольно, следя за взглядом комиссара, он рассмотрел красивую голову Андроне, слегка склоненную набок.
— И все-таки я считаю это единственным выходом, — упорно настаивал тот.
— То есть? — недоуменно спросил Молдовяну.
— Сотрем в порошок к чертовой матери всех, и в первую очередь Голеску со всеми его реакционерами. Иначе они нас передушат до одного. В одно прекрасное утро мы, антифашисты, окажемся задушенными тем смрадом, который Голеску и его сподручные распространяют среди нас. Разве вы не понимаете, что их нельзя более терпеть?
Резким движением комиссар рванул воротник. Этот жест, вероятно, был своеобразной нервной разрядкой.
— Но как вы не можете понять, что такого рода мера не была бы лояльной?
— На мой взгляд, она была бы единственно необходимой мерой! — ответил на этот раз вызывающе Андроне.
— В ущерб движению? — вмешался доктор Анкуце.
— На благо ему.
— Не думаете ли вы, что это доказательство слабости? — возразил ему лейтенант Паладе.
— Напротив, мы доказали бы им, что мы сильны.
— Вместо логических аргументов употребить силу? — послышался из глубины комнаты голос Иоакима.
— Мы приводили им множество аргументов, и все-таки они не угомонились.
— Тогда что, поставим их к стенке?! — воскликнул чрезвычайно сердито доктор Хараламб.
— Я не предлагал этого.
Комиссар, засунув руки за пояс, стоял, прислонившись к подоконнику.
— Это одно и то же, господин Андроне! — устало проговорил он. — Око за око, зуб за зуб! Вы не в состоянии убедить противника в своей правоте, поэтому затыкаете ему рот кулаком. Они распространяют идиотский слух, вы бьете их кистенем по голове. Нет, господин Андроне! Это не в наших правилах, коммунисты так не поступают. Человеческое сознание не изменишь с помощью ножа.
— И все-таки, — продолжал настаивать Андроне, — я не отказываюсь от своего мнения. Голеску в настоящий момент наш самый большой враг, и он должен быть наказан. Изгнание его из лагеря успокоит людей, повысит наш авторитет.
Сидящий по ту сторону стола лейтенант Зайня сверлил Андроне неподвижным и суровым взглядом:
— Странное у вас мнение о нашем авторитете.
— Что ж, если вы согласны со мной — хорошо! Если нет, тем хуже для всего того, что я понимал под антифашистским движением.
Он поднялся со стула и бесцельно заходил по комнате, все время поглядывая на дверь, преследуемый хмурыми взглядами присутствующих. В самом деле, в поведении Андроне было что-то странное и непонятное. До сих пор их диспуты носили исключительно идеологический характер — обсуждались цели антифашистского движения, его состав, сущность коммунизма… Впервые разговор получил столь острый и более, чем когда-либо, опасный характер с сильным оттенком ультимативных требований. В конце концов, к чему стремился Андроне? Людям было трудно разгадать его истинные цели.