— Господин комиссар! — воскликнул испуганно Андроне. — Как вам это могло прийти в голову?
— Следовательно, в этом отношении я ошибаюсь, да?
— Да! Уверяю вас, ошибаетесь!. Что я стал бы делать вне движения? Что случилось бы со мною, если бы я перестал верить в движение? Нет, прошу вас, не думайте обо мне так.
Голос его звучал взволнованно и искренне. Комиссар поднялся.
— Тогда убедите Голеску, что у него нет причины бояться за свою жизнь. Я знаю, что он ждет этого ответа. От вас ждет его.
При этих словах комиссара рот Андроне перекосился, а сам он весь как-то сгорбился, словно от удара грома.
— Вернее сказать, — продолжал комиссар, — абсолютно необходимо, чтобы именно вы принесли ему эту весть. Хотя бы только с той целью, чтобы он не почувствовал к вам отвращения после того, как узнает, что именно вы выступали здесь против него. А он, я убежден, узнает об этом. Вот так все и станет на свои места, господин Андроне! Не вы оказались жертвой слухов, распространяемых реакцией. У меня нет сомнений в отношении вас, а Голеску и его окружение могут спать спокойно… Разве это не момент для нашего примирения?
Но Штефан Корбу, как и Сильвиу Андроне, а с ними и все остальные почувствовали в словах комиссара оттенок презрения. Стало ясно, что за его словами скрывается нечто большее, чем то, что он говорит. Разговор с Андроне явился своеобразным свидетельством того, что Молдовяну способен отличить в каждом из присутствующих правду от лжи. Но сможет ли Молдовяну сделать это, когда люди преподнесут эту ложь в золотой оболочке? Что он знает о каждом из них в отдельности, если многие тщательно скрывают свое прошлое? Какие слова могли бы выразить различие между ними, если преданность к движению определяется словами, а они одни и те же для всех? Было бы, разумеется, идеально подвергнуть людей проверке на оселке жизни и смерти. Но такое в лагерных условиях исключалось. Тогда как установить, кто честен, а кто нет?
«Вот, например, — размышлял в это время Штефан Корбу, — что можно сказать об Андроне и Харитоне? Если правда, что Андроне стало страшно и он захотел во что бы то ни стало бежать из рядов антифашистов, чего же здесь надо Харитону? Ведь известно, они спят рядом и делятся между собой всем, что у них на душе. Чем можно объяснить их присутствие здесь после того, что произошло у них, например, с доктором Анкуце?»
Андроне сидел, опустив голову, казалось, он был подавлен и взволнован.
— И все-таки, господин комиссар, — сказал он, помолчав немного, — вы мне предлагаете примирение в зависимости от обстоятельств?
Молдовяну улыбался. Он обошел Андроне и посмотрел на него с улыбкой:
— Клянусь, что нет.
— Вы все-таки имеете слишком превратное обо мне представление.
— Я ничего не таю в своей памяти.
— Если об этом не позаботятся другие и не напомнят вам.
— Не в моих правилах прислушиваться к наушничеству.
Андроне резко повернулся на стуле и обиженно посмотрел на комиссара.
— Не знаю почему, но у меня такое чувство, что вы смеетесь надо мной.
— Господин младший лейтенант! — вспылил Молдовяну. — Я не примечал за вами такой способности все осложнять.
— Я хочу вас убедить, что…
— Но я ведь тоже человек под богом! Так что не стоит возвращаться к первородному греху.
Взгляд у Андроне сделался тоскливым, в голосе слышались нотки унижения.
— Вам легко сохранять хладнокровие даже в самых критических ситуациях.
— Почему мне легче, чем вам?
— Потому что я впервые призван противостоять людям Голеску.
— Я его тоже впервые узнал здесь.
— Но вы более зрелый человек, у вас богаче житейский опыт. Вам приходилось иметь дело с военными трибуналами, вы прошли через тюрьмы, встречались с прокурорами разных мастей, доставалось вам и от королевских обвинителей…
— Куда там, завидный опыт, — ответил с иронией Молдовяну.
— Как бы там ни было…
— Нет, господин Андроне! Надо вам сказать с самого начала, что я познал только «прелесть» тюрем. От трибуналов, процессов у меня не осталось никаких особо «приятных» воспоминаний. Я имею в виду последний процесс. На допросах меня отделали с таким мастерством, что на процесс вынуждены были доставить на носилках. Я не знаю, какого цвета были стены трибунала и как выглядел королевский прокурор, который держал обвинительную речь. Я был наполовину живой, наполовину вознесенный на небо. Так что, как видите, господин младший лейтенант…