Все смешалось в толпе, как в головокружительной карусели: среди бледных, растерянных лиц с перепуганным, оторопелым выражением глаз тут и там виднелись лица, полные ликования, со сверкающими от радости глазами. Ограниченный мир березовского лагеря метался между двумя крайностями: разочарованием одних и радостью других.
Пожалуй, ни на одном лице не было написано столь явно трагическое восприятие противоречивости сложившегося положения, как на лице Сильвиу Андроне. И если он оставался вне толпы, то только потому, что испытывал ужас перед своим собственным тайным пороком.
— Мне следовало бы надавать себе пощечин, — прошептал он очень спокойно. — Я самый что ни на есть последний тупица!
Харитон странно взглянул на него:
— Ты что, спятил? Что с тобой?
— Я ругаю себя за то, что слушал Голеску, — сокрушенно качая головой, ответил он. — За то, что затеял игру и сам себя отдал в руки комиссара! Втемяшилось же мне в голову расколоть движение! В то время это уже было явно опасной затеей.
Он беспощадно корил себя, полагая, что этим самым сможет облегчить душу. Говорил он, глядя прямо перед собою куда-то вдаль. В это мгновение, казалось, в мире не было никого, кроме обвинителя Сильвиу Андроне, стоящего у судейского барьера неумолимого самоосуждения.
— Мне стало страшно, — заговорил он монотонно. — Впервые в жизни я почувствовал, как Голеску и его призрачные надежды овладели мною. Растеребили мою душу. Я все время вспоминаю ту ночь. Он мне настолько заморочил голову, что я стал слышать пушечную канонаду за лесом, пулеметные очереди, прошивающие кирпичные стены лагеря, видеть немцев у лагерных ворот… Он внушил мне животный страх, от которого я стал таким, каким сейчас ты меня видишь.
— Да не только тебе, — попытался облегчить его ношу Харитон. — И мне, и другим…
— Тебе и другим! — насмешливо передразнил Андроне. — Да разве ты и другие сегодня сталкивались вот так, один на один, с Молдовяну? Разве ты сегодня безбоязненно выступал против актива антифашистов — Анкуце, Паладе и Иоакима? Это я сцепился с ними, я попал в самое глупое положение. Что теперь подумает обо мне комиссар? Как мне выдержать то подозрение, которое теперь витает надо мною?
Ты видел этих господ, которые считают себя центром движения антифашистов, их глаза, когда они на меня смотрели? А ты слышал, как Молдовяну заявил: «Наше движение вас отягощает, и вы ищете предлог, чтобы эффектно из него выйти». А помнишь, как он намекнул на то, что именно я должен принести Голеску ответ? Уж не убежден ли он, что я человек Голеску?
— Правда, хотя, впрочем…
— В конце концов я вроде бы сумел повернуть дело так, что выскочил чистеньким. Но можешь ли ты меня заверить, что я его убедил и впредь буду пользоваться его доверием?
Харитон не знал, что ответить, будучи не в состоянии охватить все сразу своим умом. Он думал теперь о другом, мысли и тревоги Андроне становились ему чужими, ни к чему не обязывающими.
— Вот видишь, молчишь! — в отчаянии воскликнул младший лейтенант. — У тебя не хватает смелости возразить мне?
— По крайней мере, если бы не было этого контрнаступления под Курском… — сказал Харитон, занятый своими мыслями.
— А оно тут как тут! И я должен был быть готов к этому. Тем более что всегда считал, что немцы проиграют войну. Я верил в это, я и теперь уверен, что они ее проиграют… Да что говорить? Каждая птица от своего языка гибнет, за каждую ошибку надо платить.
Они замолчали. Люди все еще не шли обедать. Да колотушка Балтазара и не гремела во второй раз. Повара, дежурные по кухне и раздатчики хлеба смешались с людьми, толпившимися во дворе.
Тут вдруг Андроне повернулся к Харитону и спросил, глядя ему прямо в лицо:
— Скажи мне, пожалуйста, тебе было когда-нибудь страшно?
Лицо его сделалось еще бледнее, глаза горели, голос шипел:
— Страх из-за окружающей тебя пустоты. Страх из-за молчания людей. Страх от мысли, что в любое время тебя могут поставить к стенке.
— Как ты думаешь, Молдовяну в состоянии это сделать? — взволнованно спросил майор.
— Не знаю! После всего случившегося можно ожидать чего угодно. Ему только надо взять Голеску за горло, чтобы узнать все. А этого, слава богу, предостаточно! Сначала изолируют. Потом люди будут проходить мимо, словно не знают тебя. А в один прекрасный день он позовет меня в свой кабинет и скажет: «Вы вошли в движение, имея враждебные намерения, сообщали Голеску обо всем, что происходило в движении. Вы один из виновников несчастья генерала Кондейеску, инициатор «национального траура» по случаю Сталинграда, вы посредничали во встречах Голеску с фон Риде…»