— И ты?
— И я, господин полковник. Надеюсь, вы знаете, что случилось под Курском. Как видите, каждый выбирает себе момент, когда присоединиться к антифашистскому движению… Имею честь!
Он обошел полковника, словно перед ним был не человек, а чурбан. Но никто не знал, как сильно испугался Харитон своей собственной смелости.
На другой день утром комиссар вместе с доктором Анкуце, Паладе и Иоакимом подошли к воротам. Часовой сообщил в караульное помещение о желании комиссара выйти из лагеря. Дежурный офицер, вероятно, задерживался по каким-то срочным делам, и никто не открывал дверь. Тогда они сели и стали ждать.
Бригады ушли на работу почти час назад. По инициативе Девяткина за последнее время было организовано еще несколько бригад — для работы в колхозе на картофельном поле, на машинно-тракторной станции, на стекольной фабрике, эвакуированной из Киева, и, наконец, для дорожных работ. Намеревались создать в Монастырке филиал офицерского лагеря, рядом с солдатским лагерем, и теперь туда проводили прямую дорогу.
Влайку оказался прав. Непосредственный контакт с реальной советской действительностью и людьми, с которыми приходилось встречаться пленным, во многом помог им понять основы социальной жизни советских людей. По обыкновению, тот или другой комиссар сопровождал по очереди все бригады, с тем чтобы на месте удовлетворить ненасытное желание пленных знать о жизни советских людей как можно подробнее. Но в лагере оставались антифашисты, которые по долгу службы все время находились внутри, а им тоже хотелось узнать кое-что о «тайнах» советской жизни. По предложению Молдовяну Девяткин разрешил им в относительно свободные дни бывать вне лагеря под руководством соответствующего комиссара.
Этим и объяснялось то, что Анкуце, Иоаким и Паладе вместе с Молдовяну теперь ждали, когда откроются двери. Послышался лязг засовов кем-то открываемых ворот. И тогда, когда должен был появиться дежурный офицер, из-за угла здания показался бегущий Сильвиу Андроне.
— Господин комиссар! — кричал он издалека. — Господин комиссар, подождите!
— Минуточку! — попросил Молдовяну дежурного офицера и повернулся: — Что случилось?
— Доброе утро!
— Вы что-то плохо выглядите.
На лице Андроне была видна явная, искренняя озабоченность, хотя глаза сузились, сделались еще настороженнее. Ему во что бы то ни стало хотелось выяснить, в какой мере изменилось отношение к нему комиссара.
— С ума посходили! — тяжело дыша, проговорил Андроне.
— Кто?
— Голеску и его окружение… Опять взялись за подстрекательство, распускают слухи.
— Какие слухи? — очень спокойно спросил Молдовяну.
— Что все это фантазия, обман… Что контрнаступление — чистейшая выдумка… Даже во сне, мол, нельзя организовать и развернуть его в объявленных масштабах, ведь всего только неделя…
— Ничего! — к удивлению Андроне, равнодушно улыбнулся комиссар. — Этого и следовало ожидать.
— Как, и вы не вернетесь!
— Нет!
— И как же быть?
— Оставьте их вариться в собственном соку.
— Дайте мне тогда хотя бы контраргумент, который мог бы послужить мне точкой опоры! — настаивал Андроне.
— Нет его у меня. Все имеется в вечернем сообщении.
— Хорошо, но…
— А если вам нужны иные точки опоры, поищите их в самом себе… А теперь извините! Меня ждут другие дела…
Но Андроне не сдавался. Его не смутили ни слова комиссара, ни резкое окончание их беседы. Он счел ее как знак примирения. Овладев собой, он с едва заметными просительными интонациями произнес:
— Вы обещали вывести меня как-нибудь из лагеря.
— Я не забыл. Но мне кажется, что сегодня у вас есть дела.
— Значит, в следующий раз?
— В другой раз с большим удовольствием.
— Но мне хотелось бы с вами поговорить, — не отставал Андроне. — У меня такое впечатление, что…
— Хорошо, хорошо! После полудня я в вашем распоряжении.
В караульном помещении комиссар подписал бумагу, где было написано, что он берет на себя ответственность за троих пленных. Но когда дежурный офицер протянул ему наган, Молдовяну почувствовал себя неловко.
— Ничего не поделаешь, — сказал он, — закон есть закон! А вы пока еще пленные.
— М-да! — неопределенно промычал Иоаким. — Надо пройти и через это.
Они шли по главной улице, а комиссар все еще держал револьвер в руке и с отвращением смотрел на него. Трое офицеров шли рядом с ним в ногу, хмуро и мрачно глядя на него, испытывая ощущение страшного унижения. Эта маленькая вещица из стали с черным глянцевитым отливом неотвязно притягивала взгляд, способствуя отчужденности и ненужной униженности.