Здесь этот человек с такими твердыми взглядами на окружающую действительность находился для того, чтобы одни из собравшихся вокруг него людей могли бы раскрыть перед ним собственный, столь же обширный духовный мир, а другие — слушать его с нескрываемым интересом и удивлением, следя за развитием его мысли.
Убежденность в том, что рано или поздно и они будут подвергнуты аналогичной проверке, вызывала в них нечто вроде беспокойства и волнения.
Слегка взволнованный таким открытием, доктор сказал:
— Случай для проверки у нас был. Положение на Курском фронте и паника, которая началась в лагере. Наше движение оказалось сильным. Ни один из членов движения не предал нас. Более того, как раз в этот смутный период мы приняли новых людей в свои ряды, и это явление следует признать чрезвычайным.
— Да! — согласился Молдовяну. — Этим мы можем гордиться.
— Как вы знаете, было совсем нелегко. По крайней мере для Ротару и Ботеза. Их борьба с прежними своими представлениями о жизни длилась более трех месяцев.
— Знаю! У них накопилось немало вопросов.
— Последний ответ им дали вчера вечером.
— Ответ, так сказать, официальный. Но эти люди еще до того, как под Курском произошло сражение, поддерживали нас. Это увеличивает доверие к ним.
— А тогда кто же вышел окрепшим из этого смутного времени: реакция под руководством Голеску или наше движение? Если Голеску есть кого клеймить словом «предатель», то движение никто не предал.
Комиссар смущенно с оттенком иронии и сожаления улыбнулся:
— А вот Андроне? — Он пристально взглянул в глаза Паладе. — Что означала демонстрация Андроне вечером?
— Только у него ничего не вышло, — произнес Анкуце.
— Так как ему помешал я, — подхватил с некоторой ожесточенностью Молдовяну. — А почему? Очень просто: нам не нужны такого рода опыты. Война завтра не кончается, а немцы, не исключено, еще нанесут нам немало серьезных ударов. Движение, подобное нашему, не подкрепленное конкретными действиями, полетит ко всем чертям после прямого удара. И в тот момент, когда знаешь, что Андроне ночами тайно советуется о чем-то с Голеску, а днем кричит во все горло, что того же Голеску надо выгнать из лагеря, невольно задаешь себе вопрос: для чего это делается?
— Он претендует на то, чтобы искоренить пагубные идеи, связывающие его с фашизмом, — сказал Паладе.
— А, претендует! И позвольте спросить, сколько же пагубных идей он до сих пор искоренил?
— Он потому и претендует, что все против него, — уточнил в свою очередь Иоаким. — Упрямый как осел.
— Претендует! Ну, а если бы вы увидели, что я по ночам говорю о чем-то с Голеску, могли бы вы меня обвинить в двойной игре, в том, что меня используют как троянского коня? Вот то-то и оно, дорогой доктор! Слова — они хороши и для клятвы, и для вероломства!
— Да, это серьезно! — грустно констатировал Анкуце.
— Разумеется, серьезно…
— К сожалению, — заметил Иоаким, — вы не можете запретить ему говорить с Голеску. Ни ему, ни другим.
— Разумеется!
— И все-таки выход есть, — неожиданно предложил Паладе.
— Какой?
— Подождем того момента, когда надо будет принимать окончательное решение на жизнь или на смерть, когда людям надо будет выбирать. И Андроне будет вынужден выбрать.
Комиссар вдруг остановился и внимательно посмотрел на Паладе.
— А если то время окончательных решений, о котором ты говоришь, уже подошло?
Реакция у всех была одна и та же: глаза засветились, лица посветлели.
— Что вы хотите этим сказать? — спросил нетерпеливо Анкуце.
— Хочу сказать, что пришло время, когда надо готовиться к вооруженной борьбе. Письма, листовки и выступления по радио будут продолжаться. Но мы переходим к новому этапу. Если мы будем сидеть здесь сложа руки, мы не поможем освобождению Румынии. Наше движение должно немедленно присоединиться к патриотическим силам страны. И это мы сделаем с оружием в руках.