— Думаете, что они не достигли цели? — прервал его снова Влайку.
— Напротив, я убежден, что они сделали свое дело! Немало румынских солдат и офицеров, перейдя линию фронта, сдались в плен с этими листовками, нанизав их на конец штыка. Среди нас находится майор Ботез, который может подтвердить, что они попали даже на рабочий стол Антонеску.
— Представляю себе, какое удовольствие они ему доставили, — засмеялся Влайку, вызвав всеобщее оживление. — Кто майор Ботез?
— Я! — поднялся тот. — Полностью подтверждаю слова доктора Анкуце.
— Вы попали в плен под Сталинградом, не так ли?
— За несколько недель до полной капитуляции с одной из окруженных группировок. Но перед тем, недели за три, я был в ставке. Меня Антонеску лично послал к окруженным, чтобы разобраться в положении войск на месте.
— Но он не предусмотрел, что вы попадете в Березовку!
— Он еще много чего не предусмотрел.
— Среди прочего — и того, что вы окажетесь антифашистом!
— Вот именно! Я еще в Румынии входил во враждебно настроенную по отношению к маршалу группу. Она состояла исключительно из старших офицеров, которые не были согласны с проводимой Антонеску политикой. Так что для меня плен…
— Все, что вы рассказываете, чрезвычайно заинтересовало меня. Я просил бы вас после собрания остаться. Мне бы очень хотелось с вами поговорить.
— К вашим услугам!
— Извините, доктор, — обратился Влайку к Анкуце, — но вы сами вынудили меня вмешаться. На чем мы остановились?
Реплика Влайку не помешала Анкуце: ему самому необходимо было собраться с мыслями. Он заговорил только после того, как тщательно и спокойно протер очки, потер обратной стороной ладони усталые веки.
— Я уже говорил о письмах и листовках. Это была единственная наша форма активного проявления недовольства гитлеровской войной. Они нас в какой-то степени удовлетворяли, так как ими пользовались для бегства из армии. Но мы никогда не питали иллюзий, что наши призывы убедят Антонеску отвести румынские войска с фронта. Поэтому мы и прекратили обращаться с такого рода призывами. Но если сегодня вы или кто другой попытались бы нас убедить, что они все-таки необходимы…
— Я даже не стану пытаться, господин доктор. Я согласен с вами.
— Но в то же время вы говорите, что от нас в какой-то мере зависит спасение Румынии.
— Правильно.
— Ну хорошо. — Анкуце искал глаза Молдовяну, но комиссар так низко нагнулся к Девяткину, что доктор не мог поймать его взгляда. Тогда он посмотрел прямо в сверлящие глаза Марина Влайку. — В таком случае я позволю себе быть предельно искренним. Мне не хотелось бы, чтобы я был превратно понят, но у меня такое ощущение, да и не только у меня, что наше антифашистское движение зашло в тупик. С одной стороны, у него высокая цель, которую мы пытались понять и которой старались верно служить; с другой — наше горячее стремление и усилия, которые мы прилагаем для ее достижения, обречены быть сугубо теоретическими. На этом заканчивается вся наша деятельность. Война перевернула в нас все до основания, потом появились вы и подвергли нас новым тяжелым испытаниям, ко всему этому прибавились наши собственные внутренние переживания. В результате мы сильно изменились, стали далеко не теми, какими пошли на войну. А вы сидите сложа руки и ничего не предпринимаете, чтобы как-то это все мы реализовали в жизни. Мы варимся в собственных тревогах, а вы и не думаете, что это так же опасно, как молчание и безразличие, которыми нас окружают наши «друзья» по лагерю. Вот почему я считаю, что мы достигли мертвой точки.
— Мертвой точки, — мягко повторил Влайку. — А вы не преувеличиваете?
— Никоим образом!
— А уж не наоборот ли: высшей живой точки? То, что мы, марксисты, называем количественным накоплением, которое превращается в качественно новое явление?
— Не знаю, меняет ли каким-нибудь образом это определение сложившееся положение?
— По моему скромному мнению, это меняет его радикально.
— В чью пользу?
— В вашу.
— В нашу? — разочарованно отозвался Анкуце. — И какой же, по-вашему, господин Влайку, выход из этого безвыходного положения?