— Ну как дела, парень? Как себя чувствуешь?
На губах Корбу появилась горькая улыбка. Он машинально погладил кошку и прислонился к стене, чтобы видеть сразу всех. Он прекрасно понимал их странное поведение. Какими словами можно было бы успокоить осужденного на смерть? Он чувствовал себя одиноким и чужим для них. Но ему хотелось как можно скорее убедиться в правоте своих предположений.
— Вы что, уже знаете, что все кончится без суда?
— Нет! — поспешил рассеять его опасения доктор. — В любом случае суд состоится. Вот для этого мы и пришли. Приближается день суда, и мы хотим придумать, как тебе помочь.
Лицо Корбу прояснилось, смягчились черты. Возникла манящая надежда, что еще не все потеряно. Одновременно с этой уверенностью в нем пробудился старый порок — беспредельная заносчивость. Он гордился обретенным опытом и считал себя выше этих узников, неспособных подняться против собственной судьбы. Корбу принялся ходить вдоль кельи, по очереди бросая слегка иронический взгляд на каждого.
— Не правда ли, впечатляющий момент? Даже если вы ничем не сможете мне помочь, я все равно сохраню о вас самую приятную память.
— Почему ты всегда так циничен, Штефан Корбу? — послышался чуть удивленный голос лейтенанта Паладе.
— Я всегда бываю самим собою, дорогой Паладе. Так почему же ты вообразил, что я должен быть иным как раз теперь?
— Сейчас совсем не подходящий момент разыгрывать мелодраму.
— Но и вам не следует злоупотреблять филантропией. Никто не просил вас об этом.
— Это наше право, Штефан Корбу! — произнес доктор Анкуце с горьким упреком. — Ведь ты же когда-то был участником антифашистского движения, и оно пострадало из-за тебя. Ты заставляешь меня напомнить тебе, что нам совсем не легко было противостоять выпадам Голеску после того, как один из нас предал движение.
— А не думаешь ли ты, что это уж слишком?
— Напротив! Именно так и есть. И если мы в соответствующее время не сумели тебя удержать, то сейчас не хотелось бы потерять тебя совсем. Антифашистов не так уж много, чтобы мы были равнодушны к потере одного из нас.
Корбу остановился, нахмурив брови, и спросил с удивлением:
— Следовательно, мне грозит смерть?
— Конечно, вполне возможно! — без всякого сострадания резко ответил ему доктор. — Уж не думаешь ли ты, что может быть по-другому? Война и законы войны суровы. Лагеря, окруженные колючей проволокой, часовыми, и созданы для того, чтобы никто не бежал. Что было бы, если бы тылы фронта оказались напичканы беглецами из лагерей наподобие вас? Кто осмелится бежать, тот пусть испытает всю суровость закона. Этим шутить нельзя.
— Начинаю понимать.
— К несчастью, очень поздно.
Атмосфера незаметно сгущалась. Они, разумеется, пришли сюда не для того, чтобы играть роль духовников. Однако каждый из пришедших испытывал необъяснимое нервное напряжение. С одной стороны, они понимали бесполезность своего присутствия, с другой — им хотелось найти общий язык. Наблюдая исподтишка, как он взволнованно ходит из одного конца кельи в другой, они испытывали странное ощущение, будто Корбу постепенно исчезает в какой-то белесой мгле. Так между людьми, находящимися в безопасности, и человеком, которому угрожает смерть, возникает призрачная преграда, по ту сторону которой физическое состояние осужденного оказывается вне какого-либо даже интуитивного понимания. Их особенно поразило, как он выхватил кошку из рук профессора и стал страстно прижимать ее к груди, словно хотел, чтобы его руки во что бы то ни стало потрогали последнее существо этого мира, который выбрасывает его за борт, как балласт.
Штефан Корбу медленно, с отчаянием и подступающими к горлу слезами произнес:
— Мне кажется, у нас все-таки есть смягчающие вину обстоятельства.
— Какие?! — в один голос воскликнули они, словно их собственная жизнь была брошена на чашу весов.
— Хотя бы то, что любой военнопленный имеет право вновь обрести свободу!
Они ждали большего. Ждали получить в руки какой-то особый аргумент, за который готовы были уцепиться со всем неистовством, чтобы драться за Корбу. Последовал разочарованный вздох.
— Обрести свободу любыми средствами? — спросил Паладе.
— Наши средства ничем не отличались от тех, которыми пользовались в течение веков военнопленные, бежавшие из лагерей.
Корбу стоял, прижавшись к двери, держа кошку на руках, бледный и раздраженный. «Кого я пытаюсь убедить? Они же не мои судьи!»