— Мы считаем, что наш долг защитить, вернуть его нашему движению, — заключил доктор Анкуце свое подробное объяснение причин обращения к комиссару. — Если он докатился до такого положения, то в этом виноваты и мы. Любое наказание, какое бы он ни получил, лежит и на нас. А спасая его, мы обязуемся оказать на него более сильное влияние, чем это было до сих пор. И сделаем из него человека!
На лбу комиссара залегли глубокие складки. Долгое время он, не мигая, смотрел на них. Молчание становилось тягостным. Потом комиссар заговорил с явным усилием, стараясь найти выход из того двойственного положения, в котором он оказался.
— Я понимаю ваше волнение. Я и сам опечален этим. Ваши угрызения совести в значительной степени разделяю и я. Корбу был рядом с нами во всех лагерных испытаниях. Несмотря на противоречия, которые его мучили, было бы ошибочно ставить его на одну доску с Балтазаром и Новаком. Но это не освобождает его от ответственности за совершенное. Напротив, усугубляет его вину. Корбу могут обвинить в том, что он специально вошел в движение для того, чтобы, воспользовавшись нашей слабостью, без помех подготовить свой побег. С другой стороны, появилось одно скверное обстоятельство, относящееся ко всем трем беглецам. Любой инцидент, происшедший в лагере, был бы в компетенции лагерного начальства и моей лично. Мы бы решали, судить его или нет, наказать или нет. Но с того момента, как Штефан Корбу вышел с территории лагеря и ввязался в такое досадное предприятие, как побег, он попадает под компетенцию других властей, компетенцию суда! Ни Девяткин, ни тем более я не можем вмешиваться никоим образом. Вы можете себя корить за то, что не сумели разгадать его душу в те дни, когда он растерянно бродил по лагерю, я могу себя упрекать в том же самом, так как я его столько раз видел с сумрачным лицом в этой комнате и хоть бы раз с ним как следует поговорил. Но этим мы ничего не решим. Над нами стоит всевластная, без права на соболезнование юстиция. Нам остается лишь ждать суда. Несомненно, меня и кого-нибудь из вас вызовут в качестве свидетелей. Если наши показания окажутся более весомыми, чем параграфы обвинения, то он будет спасен… В противном случае…
Послышался короткий треск сломанного карандаша в руках профессора Иоакима, резко звякнул упавший из рук Паладе котелок. Только Анкуце хранил полное спокойствие. Твердым голосом он спросил:
— Вы думаете, их осудят на смертную казнь?
Категоричность вопроса была рассчитана на то, чтобы услышать ответ, позволяющий питать хоть какую-то надежду. Но Молдовяну был немилосерден в своей искренности:
— Что вам на это сказать? Беда ведь в том, что судей из Горького вызывают не для того, чтобы судить обычный побег. Случай с Бланке — это, как оказалось, просто самоубийство. В то время как с Корбу, Балтазаром и Новаком все обстоит иначе. Русская одежда, нож, советские удостоверения личности, найденный у Новака список — все это наказуемо по совершенно иным, более суровым параграфам закона. Разумеется, я беседовал со следователем, объяснил ему некоторые нюансы случившегося, но он воздержался от каких бы то ни было выводов. Правда, он ни словом не обмолвился о возможном приговоре, которого потребует прокурор. Но следователь согласился, что между Штефаном Корбу и другими беглецами существует некоторое различие. Однако, поскольку Корбу отказался дать какое-либо объяснение относительно мотивов, заставивших его совершить побег, в обвинительном заключении он признан соучастником такого тяжелого преступления, как передача списка, обнаруженного под подкладкой у Новака. Как видите, дело приняло неожиданный оборот, и в этом некого винить. Вы просили меня поддержать вашу просьбу перед начальником лагеря. Я поддержал ее, и он разрешил вам посетить Штефана Корбу. Я предлагаю вам не терять времени на сентиментальные утешения. Хотите его спасти? Тогда приложите все усилия и узнайте мотивы его побега. Если они будут отличаться от причин побега остальных двух, тогда еще можно надеяться. Все зависит от вас…
Сидя в узкой келье подземелья, они надеялись все-таки добиться своего. Было невозможно оторвать глаз от человека, сжавшегося у двери.
Наконец Штефан Корбу повернулся к ним, он был очень бледен, глаза его блестели. Шепотом он попросил:
— У вас не найдется закурить?
Все трое поспешили протянуть ему свои кисеты с махоркой и пачки с папиросами. Корбу взял папиросу, закурил, жадно затянулся и зашагал снова из одного конца кельи в другой. Словно по велению одного и того же чувства его друзья положили папиросы и табак на край койки как единственное приношение, которое они могли сделать арестованному. Корбу заметил эту деталь, не придав ей, однако, никакого значения.