Анкуце не решался приблизиться. Его взгляд приковала стоящая тесным кругом вокруг операционного стола группа врачей. Сначала он заметил силуэт сестры Фатимы Мухтаровой, которая стояла в конце стола, и следила за аппаратом, регистрирующим ритм сердца оперируемого человека. Лица его не было видно, оно находилось в тени абажура. Лежащее на операционном столе тело едва угадывалось под простынями. Оно было своеобразным маленьким, потревоженным конвульсиями мирком, в котором нарушилась гармония первоначальной слаженности. В нем двигались две нежные руки женщины, для того чтобы привести все в порядок, устранить любую угрозу смертельного исхода.
Анкуце не видел рук Иоаны Молдовяну, потому что она стояла к нему спиной, но он угадывал каждое ее движение, совершаемое почти с математической точностью, хорошо знакомое ему по операциям на желудке. Он мысленно дублировал каждое ее движение, следил за последовательностью в использовании инструментов, за той сосредоточенностью, с которой Иоана проникала в тайны организма. Время от времени слышалось:
— Иглодержатель!
— Тампон.
— Зажим…
У Анкуце было такое ощущение, будто происходящее он видит через перископ.
Постепенно первоначальные сомнения, замешательство и страх уступили место спокойному объективному научному доверию. Критический взгляд экзаменатора исподтишка исключал возможность какой бы то ни было случайности. Впрочем, доктор Хараламб, который ассистировал ей с детской покорностью, бросил на мгновение взгляд в сторону двери (вероятно, он заметил приход Анкуце) и, слегка качнув головой, улыбнулся под марлевой маской, как бы говоря:
«Все в порядке, старина! Не бойся! Все идет как по маслу!»
— Зажим Кохера! — воскликнула в этот момент Иоана Молдовяну. — Я сказала, Кохера.
Все вошло в нормальную колею. Но вот это нормальное состояние, не вызывающее беспокойства, и заставило Анкуце вздрогнуть.
Ему пришло в голову странное сравнение — незнакомый человек на операционном столе ассоциировался с другим, с тем, кто сидел в подвале, над которым все еще висела угроза смерти. Сравнивая эти две судьбы: одного, который вот-вот будет спасен, и другого, который завтра получит высшую меру наказания, — доктор Анкуце был вынужден для себя отметить ту самую иронию судьбы, которая нередко распоряжается жизнью. В сущности, что связывает Иоану Молдовяну с чужим человеком, лежащим перед ней, на которого она тратит столько душевных сил, чтобы спасти его от смерти, и что разделяет ее со Штефаном Корбу, над которым угрожающе нависла смерть? А почему бы ей во имя того же гуманизма завтра не воскликнуть перед судьями: «Подарите ему жизнь! Это же всего лишь больной человек. Оставьте его нам, и мы его вылечим!» Так почему же ей не сделать этого?
Он вышел из операционной настолько изнуренным и подавленным, что казалось, будто он сам провел операцию. Анкуце прислонился к стене. Резкий свет в холле заставил его снять очки. Привычным жестом он потер уставшие от напряжения веки.
Доктора Ульмана, готового к операции, он заметил лишь тогда, когда тот спросил его:
— Конец?
Вопрос звучал странно. Конец операции? Или конец тому человеку? В голосе Ульмана звучала тревога, а на лице виднелись признаки волнения. Анкуце не удивился, что видит его в госпитале, хотя у него были все причины удивляться этому (кто его оповестил? почему пришел? почему он так сильно взволнован?), и устало ответил:
— Еще нет! Возможно, сейчас зашивают.
— Хотите сказать, что вы даже не ассистировали?
— А зачем? — удивленно спросил Анкуце. — Она сама прекрасно может довести операцию до конца.
— Но не такую, — сурово возразил Ульман. — И не у такого человека, который там сейчас находится!
Анкуце сделал над собой усилие и немного неестественно улыбнулся.
— Не будем преувеличивать, господин доктор!
Он хотел было присесть на ступеньку лестницы, но Ульман взял его за локоть и взволнованно воскликнул:
— Господи! Значит, вы не знаете, кто тот человек?
— Нет! — удивленно ответил Анкуце. — Кто же?
— Доктор Кайзер!
В его мозгу молниеносно возникла картина собрания медиков в кабинете Молдовяну сразу же после возникновения тифозной эпидемии. Кайзер отказался работать в госпитале под предлогом, что лагерный госпиталь слишком бедно оборудован для такого рода работы, показав тем самым прежде всего свою ярую ненависть к русским, которых он считал ответственными за вспышку эпидемии. Беседа с Тома Молдовяну тогда приняла неожиданный оборот. Комиссар подчеркнул безрезультатную попытку убедить Кайзера принять участие в кампании по ликвидации эпидемии: «Что будет с вами, если по той или иной причине вы заболеете и будете вынуждены обратиться за помощью в госпиталь?» Испуг Кайзера в связи с такой вероятностью, который непроизвольно затаился в нем, вылился в напыщенную браваду: «Я предпочту пройти среди бела дня сквозь проволочные заграждения и подняться на стену. Полагаю, что ваши часовые умеют хорошо стрелять». После чего, грустно улыбнувшись, комиссар внезапно заключил: «Вы шутите, господин Кайзер! Вы слишком цепляетесь за жизнь, чтобы отважиться на самоубийство…» Этим беседа и закончилась.