— Кайзер параноик! — вмешался доктор Анкуце. — Классический случай шизофрении.
— Параноик! — презрительно улыбнулся комиссар. — Надеюсь, вы не хотите отнять у него прошлое, найдя его поступку научное определение. Ладно, не стоит! — он коротким жестом остановил его попытку объяснить. — Навязчивая идея некоторых немцев подвергнуть разрушению все, что скроено не на немецкий лад, не относится к психиатрии. Это нечто иное, более тяжкое. Вы устанавливаете причину с клинической точки зрения, я же вижу сущность поступков, которые привели его сюда и которые он, как медик, культивировал с античеловеческим неистовством. А сущность одна — фашизм! Любые другие объяснения мне кажутся бесполезными. — Потом, слегка отстранив Ульмана, он внимательно посмотрел ему в глаза. — Я попросил бы вас, доктор, ответить, если это не трудно вам: Кайзер убил ребенка?
— Он приказал убить его, — ответил мягко Ульман.
— Благодарю! Что ж, это одно и то же.
За спиной комиссара послышались рыдания — спазматический нервный плач с надрывным всхлипыванием. Это было выражение бессильного гнева. Плакала Иоана Молдовяну, которая лежала на руках старой Ивановны как сломленное деревце. Никто не утешал ее. Это было ее право плакать, единственная ее возможность излить всю горечь по поводу жестокости и ничем не объяснимых поступков, которые еще время от времени совершаются на земле.
Никто не смел ее успокаивать. Даже старенькая сестра замерла, понимая, что плач облегчает лучше, чем любые утешения. Потом, немного погодя, после того как прошло состояние страшного внутреннего напряжения, когда все еще продолжали смотреть на дверь изолятора, где находился Кайзер, комиссар взял ее за руку и сказал вполголоса:
— Пошли, Иоана! Посидим в парке, тебе станет легче.
Иоана понемногу начала успокаиваться. Плечи под вишневой шалью перестали содрогаться. Зажав руки коленками, она сидела, слегка наклонившись вперед. Упрямо нахмурив лоб, Иоана смотрела, как, пробившись через листву, солнечный лучик играл на носке ее маленькой туфельки.
В торжественной тишине парка голос Иоаны звучал мягко и значительно:
— Надо сказать Девяткину?
— Надо.
— И Девяткин прикажет провести дознание?
— Он дождется его выздоровления.
— А потом? — перебила она его. — Что потом случится с Кайзером?
Комиссар облокотился на спинку скамейки, разбросав руки в стороны. Он следил за тем же самым лучом, как тот трепещет, пробиваясь сквозь верхние ветки растущих напротив берез, и нежно ласкает их.
После некоторого колебания он ответил:
— Поступок Кайзера строго соответствует определенному параграфу закона. Вот он и скажет свое слово.
— И закон будет немилосерден, да? — спросила Иоана, не шелохнувшись.
— Да, будет немилосерден! Я знал правду о Кайзере еще перед тем, как началась операция. Но не имело никакого смысла убивать его отказом в медицинской помощи. Ты, конечно, понимаешь, что осуждением его не окупить ни одной из потерь, которые немцы нанесли советскому народу.
— Но принцип восторжествует.
— Иоана, принципы никогда не оживляли убитых!
— И все-таки необходимо, чтобы этот принцип восторжествовал.
— Ты имеешь в виду правовой принцип?
— Право человека на уважение. Это для меня важнее всего. Одно дело — превращение человека в слепую машину войны. Другое — садистское истребление человека не немецкого происхождения всюду, где ни прошли бы они с огнем и мечом. Ты представляешь, каким страшным был бы управляемый ими мир?
— Все, что изуродовано, — ужасно!
— И все, что негуманно, Тома!
— Совершенно верно! Поэтому, может быть, и не следовало бы вдаваться в такие подробности. От них становится очень скверно.
— Разумеется.
— К счастью, у человечества есть и неиспорченное лицо.
— Но я никогда не забуду того, о чем услышала сегодня ночью.
— Вот одно из последствий такого рода воспоминаний!
— Ты боишься, что я поставлю ненависть выше понимания своего долга врача?
— Хочу, чтобы ты обрела душевное равновесие.
— Я ненавижу их, Тома! Ненавижу, слышишь?
Молдовяну слегка наклонился и медленно заговорил. Голос его звучал где-то около ее виска:
— А если бы, уж не знаю по какой случайности, по очереди заболели фон Риде, Голеску или еще кто из их племени, если бы им угрожала смерть, ты и тогда не шевельнула бы пальцем для их спасения?
— Да, так как каждый из них пришел бы на операционный стол с грузом своих преступлений.