— Но он хотел завоевать ваше доверие на случай будущих событий на фронте.
— Ты, я вижу, очень хорошо информирован, господин полковник!
— Да, информирован, господин генерал! Это мой долг, мое право! — Он не дал генералу больше ничего сказать и продолжал: — Надо ли говорить вам, какие взгляды у вашего господина Влайку, состоящего в коммунистической партии, и какую роль он играет в лагерях для военнопленных? Одно могу сказать: он поставил перед Молдовяну задачу подготовить еще одну серию антивоенных прокламаций, адресованных тем, кто воюет на фронте. Он приказал ему любыми путями расширять и укреплять антифашистское движение в лагере с тем, чтобы соотношение сил изменилось в их пользу. Влайку и Молдовяну считают себя обладателями некоей секиры, которую они хотели бы бросить в среду румын, чтобы окончательно разделить нас надвое.
— Эти сведения для меня новы, — прошептал генерал. — Или, может быть, ты основываешься на своей интуиции?
— Важнее, какой отклик находят мои сведения в вашем сознании, — подчеркнул Голеску.
— И что ты хочешь от меня?
— Чтобы вы заняли определенную позицию.
— Вам она не известна?
— Другую! Не ту, что вы заняли два месяца назад.
— Напрасно, дорогой мой! Об этом я сказал и господину Влайку.
— Я — полковник Голеску. И требую от имени страны, чтобы вы заняли иную позицию!
— Это льстит мне. Но моя миссия завершилась в излучине Дона, когда я подписал акт о капитуляции.
— Завершилась позорно, господин генерал!
Бледные щеки генерала вспыхнули, как от пощечины. Только слабая усмешка несколько сгладила горечь этого мгновения. Остановившись, генерал мягким жестом снова взял Голеску за руку и, глядя ему в глаза, с оттенком покорности судьбе в голосе проговорил:
— Уверяю тебя, я слышал слишком много обвинений, чтобы меня затронули и твои.
— Из-за вашего цинизма, господин генерал?
— Из-за потребности покоя.
— Когда совесть перегружена, покой невозможен.
— Я найду лекарство!
— Предлагаю вам его, господин генерал!
— Догадываюсь, что это за лекарство, полковник Голеску!
— Тем легче вам согласиться с ним.
— Я соглашаюсь только с тем, что соответствует моему образу мышления.
— Вы до такой степени продались России, господин генерал?
— Я продался идее гуманизма, господин полковник. И если я буду убежден, что понятие «Россия» сливается с понятием «гуманизм», мне ничего не останется, как подчиниться этой случайности.
— Господин генерал, я вас предупреждаю: нам некогда терять время.
— Сожалею, господин полковник, но у тебя нет никакого права сомневаться в серьезности моих слов… Мы можем распрощаться?
Генерал Кондейеску все же сохранял спокойствие, и, несмотря на всю горечь беседы, на его лице сохранялась сдержанная, уступчивая улыбка, когда он добавил:
— Дорогой Голеску, не думаешь ли ты, что будет целесообразнее, если каждый из нас останется при своем? Зачем нам продолжать беседу, которая предвещает быть такой печальной для нас обоих?
Но Голеску резко отклонил примирительное предложение генерала.
— Нет, господин генерал! — жестко сказал он. — Каков бы ни был конец, спор должен быть продолжен…
Он оперся на свою палку и повернулся в сторону казарм… В глазах его в какую-то долю секунды промелькнула жгучая ненависть. От успеха беседы с генералом зависело упрочение его власти над всей румынской группой. Его гордыне в случае неуспеха был бы нанесен жестокий удар. Для всех его планов, исходивших из предпосылки, что война должна быть выиграна не только на фронте, но и в лагерях, эта беседа была решающей. Не сомневаясь в сильном влиянии генерала Кондейеску на людей, даже на тех из них, кто пока ненавидел его, Голеску боялся, что настанет момент, когда военнопленные все же последуют за генералом. А это было бы новым ударом для Голеску.
Полковник взял себя в руки. Его голос вдруг стал мягким и приобрел драматический оттенок.
— Господин генерал, — начал он, — посмотрите получше на этих людей. До вчерашнего дня вы распоряжались их жизнями. Одним жестом или словом вы могли послать их на смерть. Вы были для них символом родины и нашего воинствующего гнева. Мы, кто были уже тогда в лагерях, выискивали в каждой военной сводке следы вашего присутствия на фронте, вашего авторитета. Мы ожидали от вас последнего удара, который спас бы нас. Мы не сдвинулись с наших позиций именно потому, что верили в ваши способности как командующего и особенно в вашу твердость в деле служения Румынии на Волге или на Дону…