— Вы слишком узко оцениваете намерения командования.
— Допустим! Но что случится, если мы откажемся?
— Вы говорите от имени всех, господин доктор?
— Я был бы очень рад, если бы все думали так же, как я.
— А если вас никто не уполномочивал на это?
— Я высказываю свою точку зрения… Итак?..
— Никто вас не заставляет соглашаться, господин доктор.
— Значит, если я правильно понимаю, то лично я никак не пострадаю в случае отказа от вашего предложения?
— Естественно!
— Спасибо!
— Если не считать, что пострадает сама ваша совесть!
— Заверяю вас — нет… Я могу идти?
Комиссар машинально открыл дверь. Его ладонь осталась лежать на ручке двери, а хмурый взгляд застыл на высокой и костлявой фигуре Кайзера. Тот с важным видом, набросив шинель на плечи, сделал несколько шагов к выходу. Но не успел он перешагнуть через порог, как услышал сзади негромкий ровный голос доктора Ульмана…
Казалось невероятным, что именно у этого истощенного, хмурого, ничем не приметного человека хватило смелости бросить открытый вызов Кайзеру. Остальные задвигались на стульях, выжидая, чем все это кончится.
Доктор Ульман едва слышным голосом обратился к Кайзеру:
— Я хотел задать моему уважаемому коллеге один вопрос.
Кайзер остановился, не оборачиваясь. Он только слегка наклонил голову, выжидая:
— Пожалуйста!
— Помнит ли доктор Кайзер о клятве, которую мы приносили вместе в актовом зале Мюнхенского университета, когда…
— Вы сентиментальны, доктор Ульман! — резко прервал его тот. — Наша клятва врача не касается подобных обстоятельств.
— В любых обстоятельствах речь идет о людях.
— Люди, о которых вы говорите, давно уже не являются нашими подопечными.
— Нам представляется случай снова стать их докторами.
— Да, но какой ценой?
— …Снова отвечать за их жизнь, — настаивал Ульман.
— Но там тиф! — закричал выведенный из себя Кайзер. — Не следует забывать об этом. Почему мы должны отвечать за несчастье, в котором виноваты русские? Есть гарантия, доктор Ульман, что вам удастся прекратить эпидемию? А не хотят ли вас, всех здесь присутствующих, принести в жертву? Вот вам мое мнение: то, что требует от нас сегодня этот господин комиссар, равносильно смертному приговору.
— Преувеличиваете, уважаемый коллега! — возразил Ульман. — Я не могу согласиться с вами.
Кайзер по-военному повернулся на каблуках и, впервые взглянув прямо в лицо Ульману, тоном допроса продолжал:
— Преувеличиваю? Тогда переходите на их сторону и не задавайте мне больше никаких вопросов.
— Я сам решу, что мне следует делать, — тихо проговорил Ульман с горечью в голосе.
— Но прежде познакомьтесь с некоторыми истинами, которых вам, возможно, неоткуда было узнать. — Кайзер повернулся к комиссару и резко, сухо спросил: — Могу я говорить открыто? Или вы намерены лишить нас и свободы слова?
Тома Молдовяну был абсолютно уверен, что беседа с врачами пойдет в самых вежливых выражениях и что, самое главное, результат будет во всем положительным. Впрочем, Девяткин предупреждал его и говорил, что надо с самого начала проводить определенную линию.
— Может, все же поднять Деринга с постели, чтобы и он пошел с тобой? — спросил его Девяткин.
— Надеюсь, справлюсь один.
— Не думай, что будет легко.
— Буду в первую очередь взывать к их совести.
— И все же я убежден, что наша просьба приведет их в ужас. Условия, в которых мы просим их работать, далеко не нормальные.
— К несчастью!
— Поэтому я тебя и прошу: не нажимай.
— Все зависит от того, с кем я буду иметь дело.
— В любом случае действуй тактично и будь погибче.
— Даже если они будут нести бог знает что?
— Будем надеяться, что они сохранят чувство меры!
Но доктор Кайзер превзошел меру. И не тем, что проявил упрямое намерение покинуть совещание, хотя комиссару было бы трудно преодолеть влияние его бегства на остальных. Но его упоминание о праве на свободу слова походило на провокацию. Поэтому Молдовяну сказал себе, что следует быть очень внимательным к заявлениям Кайзера и неумолимым к любому возможному выпаду с его стороны.
До этого Молдовяну говорил по-русски, поскольку общаться с людьми разных национальностей можно было только через переводчиков, знавших русский язык. Но на этот раз он почувствовал потребность вести спор прямо на немецком языке. Немецкому языку он научился, еще будучи студентом, от товарища по камере, который не хотел терять навыка, надеясь, что когда-нибудь сможет продолжить учебу. С тех пор прошло много лет, тот товарищ умер в тюрьме, и никто больше не занимался с Молдовяну немецким языком. Поэтому ему было трудно объясняться бегло, он рисковал вызвать насмешки, но чувствовал, что иначе не сумеет взять верх над надменным доктором Кайзером.