Он резко встал и посмотрел на часы.
— Поздно. Я иду спать. Спокойной ночи!
Люди долго смотрели ему вслед. Все казалось просто. Всего несколько слов — «…причина того, почему я принял приглашение комиссара прийти к вам», — но произнести их было равноценно тому, чтобы перешагнуть через пропасть.
Штефан Корбу завидовал доктору Хараламбу. Слушая его, он все время внимательно анализировал мысли доктора, искал точки соприкосновения и пересечения со своими мыслями. Абсолютное сходство, та же логика, ничто их не разделяло. И все-таки… он чему-то завидовал. Это хаотическое пугающее «все-таки» было как невидимый стальной аркан, которым он оказался пойманным и из которого невозможно было освободиться.
И конечно, борьба Штефана Корбу со своим ангелом длилась бы еще много дней и ночей, если бы доктор Хараламб не вернулся и с явной досадой не сказал:
— Вас ищет капитан Новак.
— Меня? — с удивлением переспросил недовольно Корбу.
— Да! Он ждет вас у входа. Я вышел подышать воздухом и столкнулся с ним на лестнице.
После всего, что произошло в этой комнате, приход Новака среди ночи не мог означать ничего хорошего. Корбу заметил устремленные на него вопросительные и в то же время явно иронические взгляды.
— Идите, чего же вы стоите, — улыбаясь с оттенком сочувствия, посоветовал Паладе.
— Хорошо, иду! — ответил Штефан Корбу раздраженно.
Выходя из комнаты, он несколько успокоился. Корбу был уверен, что таинственный гость мог прийти только от Голеску. Его настроение было самым неподходящим для безопасности Новака.
Тот его ожидал, спрятавшись между деревьями в конце парка. Корбу остановился на расстоянии, засунув руки в карманы.
— Что надо? — сердито спросил он.
— Меня послал Голеску, — торопливо объяснил капитан.
— Я подозревал.
— Не за цветочками же он меня послал.
— Слушаю вас.
— Прежде всего для того, чтобы пробудить в вас чувство офицерского достоинства.
— Вроде бы маловато оснований для того, чтобы искать меня ночью.
— Есть и другие мотивы.
— Говорите!
Новак прижался к стволу дерева, обхватив его левой рукой, голос его сделался похожим на сдавленное шипение.
— Комиссар не должен знать о том, что произошло вечером. И не потому, что Голеску боится последствий. Дело касается страны и ее будущего. Даже если мы практически не можем драться за нее. Так он мне и сказал. Слово в слово. Помни, Румыния не исчезла с лица земли, Румыния смотрит на нас. Полковник Голеску приказывает тебе молчать!
— Повтори, — мягко попросил Корбу, — хочу хорошенько тебя понять.
— Полковник Голеску приказывает тебе молчать! — повторил покорно Новак. — Во имя общей памяти и твоего спасения в будущем приказывает тебе, чтобы ты не проговорился. Ротару тоже будет молчать.
— Мне приказывает, — зло прошептал Штефан Корбу.
Он тяжело и медленно двинулся с места. Приблизился на расстояние шага к Новаку и угрожающе взглянул на него.
— Приказывает мне?! — спросил он, повышая голос, и, прежде чем Новак собрался бежать, схватил его за грудь. — Мне он приказывает?
— Ну да! — взвизгнул перепуганный Новак.
— Почему он мне приказывает? Я свободный человек!
— Ну да! — лепетал одно и то же Новак, задыхаясь в руках Корбу. — Подумай, что ты делаешь!
— Я покажу вам! Еще вчера надо было вам всыпать! Самому Голеску!
Корбу с диким остервенением так ударил Новака, что тот свалился как подкошенный. Новака спасло от расправы появление антифашистов, которые, подстегиваемые любопытством, вышли наружу и все слышали.
— Значит, комиссар был прав! — произнес Паладе, обращаясь к Штефану.
— Да. Можете ему сказать. Мне все равно. У меня теперь ничего нет на душе.
— Эх, парень, парень! — с огорчением покачал головой Иоаким. — Хотя бы когда-нибудь ты стал человеком. Иди и ложись! Мы сменим Наталью Ивановну!
До рассвета можно было еще выспаться…
Комиссару не спалось. Всю ночь он ворочался на скамейке в своей рабочей комнате. Ему казалось, что наблюдательный взгляд Девяткина, неподвижно устремленный на него из бездонной темноты, сверлит ему мозг. Напрасно Молдовяну натягивал шинель на голову. «Ну хорошо, вы были правы! — мысленно кричал он. — Я не предполагал, что они переступят через допустимое. Я настолько привык к их молчаливой враждебности, что упустил из виду возможность их вероломства».